Пять баксов для доктора Брауна. Книга первая - М. Маллоу

- Ну, и мне пора, — сказал Дюк, поднимаясь.

Д.Э. тоже встал, чтобы немного проводить компаньона.

На палубе, неподалеку от рулевого отделения, обнаружился Коуэн. Он стоял у самого борта, не обращая внимания на бьющий в лицо ветер и снежную пыль, и вглядывался в ледяной сумрак. Искатели приключений тоже посмотрели на эту картину.

Ирландец вдруг содрал с голову шапку, отшвырнул ее, затем поставил ногу на планширь, взялся за вантину… У компаньонов перехватило дыхание. В три прыжка добрались они до борта.

- Эх, — Коуэн тоскливо покачал головой, снимая ногу с планширя, — даже на это пороху не хватило. Никудышный, видать, я человек. Правильно тот парень сказал, ох, правильно. Скотина он, скажу я вам, преизрядная, а человек умный. Да.

И, не слушая утешений, побрел назад, в кубрик. Искатели приключений проводили его глазами, вздохнули и простились.

- Надо за ним приглядывать, — глубокомысленно заметил М.Р. — Мало ли что.

Глава девятнадцатая, чрезвычайно поэтическая

Наутро снова выглянуло солнце, словно не было никаких ветров и бурь. Погода наладилась. Выразилось это, правда, только в том, что небо из пасмурного стало бледно-голубым. Все прочее осталось прежним: серые скалы и серый океан. Этого слабого света было недостаточно для того, чтобы придать яркости здешним краскам. Но уже после обеда солнце набрало силу, небесная голубизна стала ярче, и выше, и прозрачнее, и от этого казалась бескрайней, бесконечной, неподвластной даже времени. Убирая каюту, М.Р. крутился вокруг капитанского стола с картами, пытаясь узнать, сколько еще предстоит здесь пробыть. Коуэн опять был весел, беспечен и болтлив.

- Я — за борт? — удивился он, когда Д.Э. завел разговор о вчерашнем. — Вот же набрался-то. Не бери в голову, матрос. Я вон как-то чертей спьяну ловил. Маленькие такие, кусачие, так по столу и бегали! Рожи злющие, сморщенные, вот такие!

Старый моряк поймал черта на рукаве Джейка и скорчил гримасу. Тот хохотнул, щелчком отправил черта в спину проходившего мимо капитана Бабриджа и продолжил возиться с такелажем, стараясь при этом не нагибаться слишком низко и ни на что, по возможности, не присаживаться. Ящики, бухты и тумбы кнехта он презирал как никогда.

Зато после случая с лысым компаньоны приободрились.

- Вот, — назидательно сказал Д.Э., - вот. Сто раз я говорил: надо делать то, что любишь. Лысый ничего не любит, поэтому для него ничего не имеет смысла. Бородатый плавучий саркофаг.

Они с компаньоном, как обычно, во время собачьей вахты, стояли на носу, у брашпиля.

- А стихи? — фыркнул М.Р. — Вот дает! Пишут не для славы, не для денег — хотя, конечно, то и другое было бы здорово. Вот я… вот мы, например, пишем, чтобы не повесить нос. По зову сердца и для дела. Что ты ржешь-то?

- По зову сердца! — честно ответил Д.Э., продолжая смеяться.

Компаньон надулся.

- Ох, сэр, — Джейк вытер глаза рукавом. — Клянусь вам: ваши стихи — самые гениальные стихи, что я читал за всю свою жизнь.

- Идите вы! — пробурчал М.Р.

- Ну, вот вы неправы, неправы, — Д.Э. хотел похлопать поэта по тощему плечу, поднял руку и, сморщившись от боли, передумал. — Они правда гениальные.

Он осторожно оперся спиной о медный поручень и принялся рассуждать.

- Во-первых, они действительно помогают не вешать нос, а это самое важное.

М.Р. немножко подождал.

- А во-вторых? — спросил он. Компаньон запнулся.

- А тебе мало, что ли?

Он подумал еще и продолжил:

- И знаешь, что. Могу поклясться, стихи этого лысого наверняка о том, как плох сей мир и как лысый, бедолага, в нем мучается. Я из-за таких, как он, и стихи не люблю.

М.Р. взглянул на компаньона из-под бровей.

- Кстати, — Джейк поднял палец, — это и есть «во-вторых». Я вообще до тебя считал, что все стихи — ерунда. А теперь — вот, аж сам пишу.

- Не подлизывайтесь, сэр, не подлизывайтесь.

- Что это я подлизываюсь? — возмутился Джейк. — Ты вон попробуй кого-нибудь развеселить, когда в жизни такая жопа! А твоими стихами получается. Ну, я неправ?

Дюк немножко порозовел. Но все равно молчал.

- Ну хорошо, — сказал Джейк. — Пусть не гениальные. Но выдающимися-то ты должен их признать?

- Когда ты сам пишешь точно такое же?

- Да ну, — фыркнул Д.Э. — Пишу, как попугай, на тебя глядя.

- Чтобы было не то, что выдающееся, а хотя бы просто хорошее, нужно, чтобы хвалила публика, — мрачно заметил поэт.

- Ну вот же, я и хвалю.

- Так ты-то не публика! — воскликнул М.Р.

- Так писал-то ты мне, — резонно заметил Д.Э. — Я и есть публика. Но, вообще говоря, к вашим услугам весь экипаж. Эксперимент, сэр?

- Издеваешься? Это же бисер перед свиньями!

- Хорошие стихи, — опять возразил этот засранец, — и свинья поймет.

М.Р. смутился окончательно.

- Нескромно ведь, — пробормотал он.

- Тогда, — жестоко сказал Д.Э. - ты умрешь. Ты умрешь, а все скажут: такой, дескать, он скромный был! И все, больше ничего не скажут. Потому что о стихах твоих и знать никто не будет. Нравится?

М.Р. ничего не ответил компаньону, но вернувшись в каюту к Чаттеру, прокашлялся.

«Ой, — подумал он неожиданно, — а как же я скажу-то? Послушайте мои стихи, что ли? Или еще хуже: я написал стихи? Может быть: «Не хотите ли послушать стихи, мистер Чат-тер? Ага, мистер Чаттер аж извелся весь, как хочет. Да ну его в каракатицу, этого Чаттера! Я по лысине вижу: ни черта он не поймет». Лысину стюарда юнга, конечно, видеть не мог: Чат-тер спал на верхней полке. Но зато каютный видел ее каждый день, и это была самая скептическая лысина из всех, что он видел за свою жизнь. Дюк представил, как читает свои лиме-рики, представил лицо стюарда и ужаснулся. «Бисер, — подумал он, засыпая, — перед свиньями. Хрю-хрю, мистер Чаттер, спокойной ночи».

Однако утром все предстало в другом свете. То ли подействовал кофе — хоть со вкусом бочки, но горячий и почти сладкий, то ли погода хорошая, то ли неловко было признаться компаньону, что опять струсил, а только каютный набрался храбрости и начал читать про примадоннну из театра придворного.

Лицо стюарда из скептического сделалось тоскливым. Дюк улыбнулся, давая понять, что неожиданное выступление было всего лишь данью обычой вежливости, и поскорее занялся гороховой кашей, которая была на завтрак. Миста Ноулз при этом выглядел подозрительно. И точно. Внимательно осмотрев содержимое своей тарелки, словно ища там червячка (надо сказать, не без шансов) он снисходительно произнес:

- Милок, девки из театра, будь он хоть самый завалящий и находись хоть на Аляске, гальюны не чистят.

- Не чистят? — зачем-то переспросил Дюк.

- Зуб даю, не чистят! — заверил третий помощник. — У них прислуга на то есть. Эх ты, арлингтонская сосиска!

Стюард Чаттер молча пил кофе.

С компаньоном М.Р. не разговаривал после этого минут двадцать, не меньше. И лучше бы и дальше не разговаривал, потому что стоило ему открыть рот, как он похоронным тоном пообещал:

1) больше никогда не слушать советов относительно

стихов;

2) больше никогда не слушать советов Д.Э.;

3) больше никогда и ни за что ни одной живой душе не

показывать своих стихов. В первый и в последний раз!

4) вообще больше никогда не писать.

Джейк уговаривал его так и этак. И что ничего не значит. И что четвертый помощник похож на курицу не только лицом. И что у Чаттера столько же чувства юмора, сколько у утюга. Но у М.Р. Маллоу у самого сейчас было примерно столько же чувства юмора, сколько у утюга. И компаньон, исчерпав все аргументы, огорченно заткнулся.

Сказав однажды, что хорошо, мол, было бы сидеть на палубе в белых штанах, Д.Э. Саммерс и не думал, что очень скоро он действительно будет сидеть на палубе (правда, не в шезлонге, а на перевернутом ящике) в белых (нет, ну а что? Кальсоны ведь тоже…) штанах за печью салотопкой. То, что осталось от «легкого твида» после того, как искатель приключений случайно зацепился за какой-то крюк, вызывало бурное веселье всего экипажа. Каковое обстоятельство и послужило причиной его сегодняшнего уединения. Поежившись на ветру, Джейк воткнул иглу снова и потянул длинную нитку. Он, конечно, должен находиться совсем не здесь (в этом палубный ничем не отличался от помощника похоронного церемонийместера), но сейчас были дела поважнее. Особенно важными они стали после того, как Крыса, подкравшись к Д.Э. сзади, взялся обеими руками за торчавший лоскут и дернул. Раздался треск разрываемой ткани. Джейк резко обернулся: Крыса умирал от смеха, демонстрируя команде оторванный кусок. От хохота матросов, который грянул со всех сторон, у Джейка похолодело лицо. Размахнулся он изо всей силы. Удар пришелся по зубам Крысы, а Д.Э. тут же оказался лежащим на палубе ничком, успев, правда, с удовлетворением заметить показавшуюся кровь. Крыса сидел на нем верхом. Матросы кулаками вытирали выступившие от смеха слезы и подбадривали товарища. Этот хохот, яростный скрежет собственных зубов, грязные доски палубы — вот все, что видел и слышал Д.Э. Саммерс. Он собрался с силами и рванулся, но Крыса сгреб его за волосы и вновь приложил лицом о палубу.