Эликсиры Эллисона. От любви и страха - Харлан Эллисон

следа. Он заговорил тонким, срывающимся голосом, выплевывая слова одно за другим. Не змеиное шипение, и не визг, но эффект от его слов от этого не менялся.

– Грязные жиды! Долго еще будете считать, что можете вот так обращаться с людьми? Все вы такие, все до одного насквозь пропитаны отравой, вечно пытаетесь взять верх, командовать людьми… всех бы вас поубивать, всех до единого – как свиней резать… сам, своими руками… Еще увидите, придет день, последний ваш день…

Он выпаливал этот с такой страстью, что Лилиан Гольдбош сидела, не в силах пошевелиться. Она слышала голос из прошлого. Ее начало трясти. Старый страх – страх, который годы войны и мира, казалось, надежно похоронили, как выяснилось, залегал не так уж и глубоко. Труп этого страха прорыл когтями дорогу наружу из общей могилы и снова разгуливал по миру.

Арчи отворил дверцу и вытащил Рорера из машины. Фрэнк с Лилиан Гольдбош следом за ними направились по дорожке к крыльцу.

– Я нашла ответ, – произнесла Лилиан Гольдбош; в голосе ее звучал страх. – Это старый страх, ужасный, из тех что разрушают миры. И он всего лишь первый, а за ним будут другие… много других…

Взгляд ее потускнел. Они подошли к двери, и Рорер дернулся, стряхивая руку Арчи со своей.

– Вы их не увидите! Я вам не позволю! В этом городе евреи не заправилы..! Я вас засажу за похищение, за нарушение…

Лилиан смотрела мимо него, на дверь.

И выражение страха на ее лице вдруг исчезло. Виктор Рорер заметил это и чуть повернулся в ее сторону. Арчи и Фрэнк проследили ее взгляд. Там, прикрепленная к дверному косяку, висела странная, похожая на покрытую причудливым орнаментом трубку вещица из меди. В верхней части ее виднелось маленькое отверстие; если бы Арчи и Фрэнк всмотрелись в него, они увидели бы какие-то странные письмена.

– Шаддай, – произнесла Лилиан Гольдбош, протянула руку через плечо Виктора Рорера, коснулась маленького отверстия, отняла руку и поцеловала кончики пальцев. Лицо ее преобразилось. Оно больше не выглядело так, словно на нее надвигался мрак.

Виктор Рорер стоял как вкопанный.

– Очень красивая мезуза, Виктор, – тихо произнесла она, глядя на него с совершеннейшим спокойствием, и повернулась, чтобы уходить. – Идемте, мальчики. Мне больше не нужно встречаться с его родителями. Я все поняла.

Они уставились на Рорера. Тот вдруг превратился в загнанного зверя. Все его холодное, вежливое самообладание разом исчезло. Он вспотел. Он вдруг стоял один, на крыльце собственного дома, рядом с разукрашенной трубкой на дверном косяке. Один. Напуганный.

Лилиан на мгновение задержалась и оглянулась на Виктора Рорера.

– Счастливого детства не было ни у кого, Виктор, это правда. Но всем нам надо жить дальше. Жизнь, должно быть, обошлась с тобой жестоко, но… постарайся жить, Виктор. Ты мне не враг, и я не враг тебе.

Она спустилась с крыльца и оглянулась еще раз.

– Я помолюсь за тебя, – добавила она мягко, словно вспомнив в последний момент.

Арчи и Фрэнк продолжали смотреть на Виктора Рорера. Они видели перед собой человека из пыли. Пугало. Пустое место там, где только что стоял человек. Эта старуха всего несколькими непонятными словами и внезапной уверенностью смогла стреножить его, выдернуть из его тела все до единого нервы, опустошить словно емкость, из которой спустили темную воду.

Издав негромкий перепуганный звук, Виктор Рорер сорвался с крыльца, пересек двор и исчез. Он исчез, и они остались втроем.

– Что вы ему сказали? – спросил Арчи. – Ну, слово какое-то. Что это?

Лилиан Гольдбош повернулась и пошла к машине. Они очнулись, обогнали ее и отворили ей дверцу. Она шла царственной походкой. Потом посмотрела на ребят и улыбнулась.

– Шаддай. Имя бога. Из Второзакония.

Она села в машину, и они закрыли дверь. Потом переглянулись в полнейшем замешательстве. Что-то только что произошло у них на глазах, но они совершенно не понимали, что именно.

Они забрались в машину и отвезли ее домой. Она поблагодарила их и попросила звонить в любое время. Они постеснялись спросить у нее, что, собственно, произошло: похоже, им полагалось бы знать это самим. Но они не знали.

Выйдя от нее на улицу, они переглянулись, и внезапно, ни с того ни с сего, все, что происходило в их жизни прежде, показалось полнейшей чепухой. Танцы, девицы, тачки, школа, которая не учила их ничему путному, бесцельно прожитые за киношками, руганью, пикниками, гонками дрегстеров, футболом и всем таким прочим дни казались до ужаса несущественными по сравнению с головоломкой, частью которой они стали.

– «Шу… дай»? – Арчи посмотрел на Фрэнка.

– И еще слово там было: «музуз» – что это?

И они отправились к однокласснику, с которым прежде почти не общались. Звали его Арни Шугерман, и он объяснил им три вещи.

Когда они вернулись к Лилиан Гольдбош, они еще на подходе к двери поняли: что-то не так. Дверь была приоткрыта, и из нее доносилась классическая музыка. Они открыли дверь и заглянули.

Тело ее наполовину сползло с дивана на пол. Он бил ее тяжелым утюгом, и кровь была повсюду. Они вошли, стараясь не смотреть на нее, на то кровавое месиво, в которое превратилось ее лицо после того, как он снова и снова колошматил по нему в бессмысленном ожесточении, лупил и лупил без конца. Они подошли к телефону, и Фрэнк набрал номер оператора.

– По… полицию, пожалуйста. Я хочу сообщить об… об… об убийстве…

Страх, который преследовал Лилиан Гольдбош по всему миру, много лет; страх, от которого она на короткое мгновение освободилась, наконец, догнал ее и добавил к списку, которому нет конца. Она нашла ответ с опозданием на двадцать пять лет.

Единственное движение в комнате совершала маленькая птичка с дурацким длинным клювом, которая окунала его в воду, выпрямлялась, а потом, как бы против воли, наклонялась и выпрямлялась, снова и снова, снова и снова…

Съежившись в переулке, где его вскоре найдут, Виктор Рорер уставился в пустоту безумным взглядом. Глазами, огромными как два золотых солнца. Глазами, которые больше ничего не видели.

Не видели прошлого – детства, когда его обзывали. Когда его родители, два забавных человечка, говорили со странным акцентом. Когда у него не было из-за этого друзей.

Из-за мезузы на косяке. Из-за маленького священного предмета на косяке, из-за трубки, в которой лежал клочок пергамента с двадцатью двумя строчками на иврите.

Спрятавшись за мусорными баками, сочившимися вонючей жижей, Виктор Рорер сидел, подобрав колени к груди в позе эмбриона. Внутри Виктора Рорера воцарилась тишина. Впервые за долгое время, полное визга, и рева, и воя сирен в черепе, который не мог от