Товарищ фюрер. Книга 1. Триумф блицкрига - Герман Романов

— Оставьте, я не в обиде! Могу даже сам рассказать вам анекдот, если желаете! — Андрей усмехнулся. — Они описали такую ситуацию, в которой встретились со мною Сталин и Черчилль. Разговор между нами пошел о господствующих в наших странах учениях и о том, как их воспринимает народ. В качестве замены учению выбрали горчицу, а вместо народа обычную кошку. И решили поставить эксперимент. Вы слышали эту историю?

— Нет, мой фюрер! — удивление советника было искренним. — Даже подобного не встречалось. Я весь во внимании!

— Так вот — я просто раскрыл кошке рот и сунул туда ложку горчицы, заявив, что национал-социализм принимают только так.

На лице советника даже мускул не дрогнул, но в глазах промелькнуло полное согласие.

— Черчилль мазанул горчицей пластик ветчины, накрыл его вторым и протолкнул кошке в рот, ибо та, учуяв нехороший запах, отказалась есть горчицу в чистом виде. Кошка заурчала от вкуса мяса, но через минуту сморщилась. А сэр Уинстон пояснил, что в этом есть суть демократии.

— Смешно, мой фюрер, но удивительно точно, — однако голос дипломата продолжал оставаться серьезным. — А как накормил кошку Сталин?

— А он не стал ее кормить, советник. Он ей намазал горчицей под хвостом. Кошка вырвалась из рук, отбежала в сторону и стала вылизывать пострадавшее место, отчаянно мяукая. А Сталин сказал, что именно так принимают социализм, добровольно и с песнями!

Дози

Готфрид Леске никогда в жизни не видел до такой степени уставшего человека. На молодого француза было больно смотреть — красные, как у кролика, глаза опухли настолько, что еле открывались. Пару раз он даже засыпал над столом, врезавшись головой в тарелку. Хорошо, что макароны уже остыли, и пилот еле их жевал, хотя был, несомненно, голоден.

Французские истребители «Моран» попытались атаковать бомбардировщики прямо над станцией, но, вовремя заметив сопровождавшие их «Мессершмитты», тут же бросились наутек Лишь один француз, словно пьяный или слепой, пошел на его бомбардировщик, но был тут же перехвачен немцами, что стали чуть ли не играть с бедолагой. Но вскоре «Мессершмиттам» наскучила возня, и парой очередей они обратили «Моран» в костер, хорошо, что пилот успел выпрыгнуть.

На земле его взяли в плен и тут же отправили на ближайший аэродром. Вот так пилот оказался за одним столом с теми, кого пытался атаковать. Для Леске такая встреча имела большой интерес — любопытно же знать, с кем воюешь в воздухе. Но он и опасался поначалу разговора — дело в том, что весь экипаж знал, что Готфрид учил в школе французский язык, однако сам пилот прекрасно знал о скудости своих знаний и боялся попасть впросак.

Однако повезло. Французский пилот бегло говорил на немецком языке, так как в свое время обучался музыке в Дрездене. По его виду нельзя было сказать, что он как-то расстроен от того, что попал в плен. Может, дело в том, что парень просто вымотался до предела? И Леске не удержался от вопроса.

— Война для меня закончилась, — только и сказал в ответ француз, совершенно спокойно и отнюдь не печалясь по этому поводу.

Экипаж «Хейнкеля» дружно переглянулся, немцам и в голову не приходило, что противник может отказаться сражаться, когда возможности для сопротивления не исчерпаны.

— Вас так много! Вас невыносимо много! — с каким-то ужасом проговорил француз и повторил эти слова несколько раз.

Шато-Тьерри

Наступление для «Лейб-штандарта» началось во втором эшелоне, где эсэсовцы терпеливо дожидались, когда пехота прорвет французские позиции на Сомме, и лишь после прорыва фронта полностью моторизованный полк ринулся в брешь.

К вечеру полк уже достиг лесного массива Вильескотерет и стал осторожно продвигаться вперед по единственной дороге, сильно опасаясь, что в любой момент лесная тишина взорвется выстрелами и багровые сполохи прогонят ночную тьму.

Однако ничего не произошло — солдаты 11-й французской дивизии, несколько дней отчаянно сражавшиеся, полностью пали духом. И время от времени группы усталых «паулю», которых настигали эсэсовцы, покорно складывали оружие и падали на траву без сил — для них война была уже закончена.

Лес стал более интересным к утру, когда солдаты стали оглядываться и увидели незажившие следы, оставшиеся еще от прошлой войны. А тут еще командир Зепп Дитрих поведал всем, как встретил он здесь атаку английских танков и подбил огромный еле двигающийся бронированный ящик «самца» и заслужил Железный крест.

Молодые парни тут же стали искать то место, обшаривая глазами уже знакомые им следы войны. Возникли разного рода предположения, но вскоре разговоры затихли, не до того всем было. Ведь для них война шла, а впереди мог ждать новый бой, в котором неизбежны потери.

К полудню мотоциклисты Майера вошли в городок, вот тут-то и нарвались на ожесточенное сопротивление французских солдат, что находились здесь в резерве.

И увязли сразу — пулеметные очереди остановили продвижение вперед. Пришлось вызвать поддержку артиллерии, и на город посыпались снаряды, снося с улиц баррикады, за которыми пытались отстреливаться немногие храбрецы.

Большинство солдат противника торопливо сбежали, бросая оружие и амуницию, жители попрятались, и пустынные улицы произвели на Майера гнетущее впечатление. Город словно вымер, и даже видавший виды гауптштурмфюрер не смог переломить тягостного настроения, что давило душу. Тем более что продвижение вперед несколько застопорилось — французы все же успели взорвать мосты.

«Фельзеннест»

После беседы с чиновником из ведомства Риббентропа, Родионов приказал не беспокоить и разлегся на диване. Бои во Франции шли без его участия как главнокомандующего — руководство вермахта прекрасно знало свое дело, что и говорить. Организацию «Морского льва» взвалил на себя Манштейн, он же решал все вопросы с министерством вооружений.

Новости из Норвегии шли просто великолепные — союзники в суматохе эвакуировали свои войска, потеряв авианосец «Глориес», застигнутый линейными кораблями «Шарнхорст» и «Гнейзенау». Егеря генерала Дитля удержались в Нарвике, и теперь нужно было высыпать дождь наград, ими заслуженных, — Андрей отдавал тут должное.

Хотя, как шутили злые языки, горные стрелки, испытав на себе все прелести путешествия на качающихся палубах эсминцев, наотрез отказались совершать рейс по морю в обратную сторону. И ответ дали соответствующий — лучше погибнуть на берегу, чем умирать от собственной блевотины на палубе.

Сейчас его занимал только один человек — Сталин. Именно от этого человека зависело будущее. Если Резун-Суворов прав, то война начнется неизбежно. И факты соответствующие имеются — экономика СССР, как знал Андрей, давно перешла на режим военного времени. Народ конкретно пахал, делая груды оружия и техники.

Это не скрывалось даже в советский период — в хрущевском шеститомнике и брежневском двенадцатитомнике, которые довелось ему почитать, цифры военного производства приводились откровенно. Андрей не поленился и подсчитал, а потом сравнил с буржуазными супостатами — полученная цифирь соответствовала, только у тех он все данные сложил вместе.

Смешно читать рассуждения того же Жукова, в которых он причитает над многократным превосходством немцев в танках и самолетах. Прямо за идиотов читателей держит, хотя в этой же книге приводится соответствующая цифирь, но на разных страницах.

Да и к самому «великому Георгию» Родионов относился без придыхания после того, как побеседовал с одним ветераном, что в сорок втором воевал под Сычевкой. Знаменитая жуковская «трехрядка» оказалась не гармошкой, а валом из трупов наших солдат, что были беспощадно брошены на пулеметы. В этом и есть весь смысл жуковских атак — заваливать вражеские окопы трупами. Но теперь причитают на каждом углу его хвалители, памятники «маршалу победы» и новому «святому Жоре» требуют ставить повсеместно.

А ведь в 1941 году именно Жуков был начальником Генерального штаба, и он вместе со Сталиным несет ответственность за тот чудовищный разгром, в котором были потеряны многие тысячи самолетов и танков, что с надрывом, на голодающих детях, произвели за предвоенные годы, отказывая людям в самом необходимом — хлебе, лекарствах, одежде. Но «стрелочников» нашли других, как водится у нас, чтоб не получилось прямо как у Гоголя про унтер-офицерскую вдову, что сама себя высекла.

Цель была ясна, вот только пути к ней Андрей не видел, а потому беспокойно ворочался на диване. Умиротворять Сталина, отдавая все новые и новые страны и народы под ласковую лапищу Кремля, он уже не собирался. Почему? Да потому, что собственными глазами посмотрел и убедился, что французские пейзане и немецкие бауэры в сороковом году жили намного лучше, чем наши колхозники даже в лучших «миллионных» хозяйствах в самый расцвет построения счастливого социализма (или просто СС, как шутили). Да и с колхозами-миллионерами дело было совсем наоборот, ибо большая часть из них не миллионные прибыли имела, а соответствующие долги.