Борьба за евразийские пограничные территории. От возвышения империй раннего Нового времени до окончания Первой мировой войны - Alfred Rieber

Возможно, это происходило отчасти как реакция на восстановление в 1589 году Московского патриархата, претендовавшего на юрисдикцию над православным духовенством Литвы и Украины. Но решающая инициатива, приведшая к Брестской унии, исходила от православных епископов восточных пограничных земель Содружества. К 1590-м годам православная иерархия на Украине оказалась в затруднительном положении. Их дилемма представляла собой классический случай элиты на спорной пограничной территории. С одной стороны, на них оказывали давление польские католики, а с другой - московский патриарх. Кроме того, они столкнулись с внутренним вызовом своему духовному лидерству со стороны православных братств и разгулом ересей внутри собственной церкви. Они пошли на драматический шаг и стали искать примирения с католической церковью, которая сохранила бы их литургию и обычаи в обмен на признание власти римского понтифика. Но, по словам Михаила Дмитриева, "история Брестской унии - это история иллюзий", сложившаяся на основе взаимного непонимания католиков и православных.

Примирение и ассимиляция православных были успешными лишь отчасти. Первоначально движение получило поддержку среди православной иерархии (из семей шляхты) и светских магнатов, которые видели в нем средство реформирования коррупции и злоупотреблений в своей церкви. Принятие униатской церкви некоторыми литовскими дворянами означало еще один шаг в их полонизации. Сопротивление быстро возникло среди русинских православных братств в городах. Они рассматривали унию как еще один пример высокомерия шляхты и потери местного контроля над назначением священнослужителей. Еще до Брестской унии, но особенно после нее, между католиками и православными разгорелась ожесточенная пропагандистская война. Польское правительство осуждало православных как фанатичных еретиков, а оппозицию униатской церкви - как преступную. Гибридная церковь так и не проникла в массы крестьянского населения приграничных районов и была отвергнута казаками.

Полонизация русинской знати, включенной в состав Речи Посполитой Люблинской унией 1569 года, была далеко идущей, но к середине XVII века не завершилась. Населяя восточные земли Великого княжества Литовского (Волынь и Киев), они сохранили свой язык и православную религию, хотя и приняли ментальную вселенную szlachta, основанную на сарматском мифе. Они отличались от польских шляхтичей по нескольким существенным признакам.

Они сотрудничали с горожанами через братства мирян и с духовенством через традицию активного мирянства. Расположение на границе понтийской степи заставляло их активнее участвовать в военной жизни и даже временами вести собственную внешнюю политику с соседними державами - русскими, татарами и турками. Влияние контактов с кочевыми обществами и исламом на их образ жизни и мировоззрение, возможно, недостаточно оценено. Было бы анахронизмом говорить о наличии среди них националистических или даже протонационалистических чувств. Содружество не смогло ни ассимилировать, ни интегрировать в качестве отличительной культуры в политическое тело.

Униатская церковь, против которой выступала большая часть православных, но которую так и не приняло полностью католическое население, сохранилась в основном в Галиции после разделов Польши. Там она впоследствии стала одной из культурных основ украинского национализма в XIX веке и движения за независимость в XX веке.

Люблинская, а затем Брестская унии создали новые возможности для польской экономической и культурной экспансии в Литве. Некоторые историки считают это величайшим достижением ягеллонского духа федерализма, а также высшей точкой гуманистической культуры эпохи Возрождения, которая достигла своего самого дальнего проникновения на Восток. После Люблинской унии 1569 года польские магнаты смогли быстро расширить свои владения в богатых сельскохозяйственных районах Литовского королевства, то есть на Украине, и навязать свободному населению крепостное право, которое достигло своего полного выражения к 1640-м годам. В то же время ухудшение условий жизни в центре привело к оттоку крестьян и городских низов в тот же регион, что усилило социально-экономическое недовольство. Растущее влияние католических польских магнатов вызывало недовольство местной православной элиты и крестьянства,которые обращались к казакам за руководством в массовом восстании, потрясшем основы Содружества. Именно здесь Шляхта не смогла разработать пограничную политику, которая могла бы закрепить ее позиции на Украине, - манящая возможность, более подробно рассмотренная в главе 4. Защита Шляхтой своих феодальных вольностей ослабляла королевскую власть, когда в XVIII веке правители хищных соседей усиливали свою.Неудача в объединении дворянской и королевской власти в Содружестве оказалась фатальной.

 

Сравнения и контрасты

Разрабатывая имперские идеологии и культурные практики в мультикультурных государствах, правители и их советники проявляли удивительную гибкость в адаптации к меняющимся обстоятельствам, вызванным борьбой за пограничные земли. Традиции и мифы часто изобретались или переосмысливались, а затем передавались правящей элите и остальному обществу через новые ритуалы, церемонии, памятники и исторические повествования. В определенные периоды строительства империи правители проявляли готовность проявлять терпимость к гетеродоксальным верованиям и идеологиям, возникавшим на периферии центров власти. Задолго до Французской и Промышленной революций евразийские империи были восприимчивы к внешнему культурному влиянию. Даже столкнувшись с потенциально разрушительным воздействием двойных революций, отдельные правители и группы внутри правящих элит предпринимали усилия по включению или синтезу новых течений мысли в гегемонистскую культуру.

Однако правящие элиты так и не смогли полностью освободиться от идеологической основы династической идеи, основополагающих мифов и приверженности, пусть и формальной, миссии или судьбе. Мифы обеспечивали легитимность и основу для социальной солидарности элит. Как правило, они воплощали универсалистскую теологию, которую можно было по-разному интерпретировать. Русские цари представляли себя поборниками православия везде, где оно существовало, но избегали крестовых походов от его имени; императоры Габсбурги постепенно отказались от идеи достижения вселенской империи и остановились на более скромной австрийской миссии на Балканах; Османские султаны и иранские правители приняли эксклюзивные мессианские варианты ислама, а затем отказались от них на практике; а китайские императоры приняли идею Срединного царства или Поднебесной империи как единственного законного государства, но на практике они неоднократно останавливались на компромисс с их универсалистскими претензиями. В XIX веке секулярные тенденции, порожденные двойными революциями на Западе, подорвали религиозные основы имперского правления. Представители правящей элиты осознали преимущества включения националистических элементов в имперскую идеологию, но смесь оказалась не слишком удачной.

В империях Габсбургов, Романовых и Османов упадок религиозного рвения, если не религиозных образов, как духовной основы империй, вдохновил попытки оффициалов и лояльных интеллектуалов разработать наднациональные идеологии, чтобы бороться с растущей волной националистической агитации. Истоки панических движений иллюстрируют, как передача идей между интеллектуалами мультикультурных империй становилась все более распространенной в XIX веке. Пангерманизм, панславизм, панисламизм или пантюркизм не были официально приняты ни одним из правителей трех империй, однако они в той или иной степени оказывали влияние на правящие круги и порой становились решающим фактором при определении политики. Были попытки представить одно или несколько из этих пан-движений как протонационалистические. Хотя в этом есть доля истины, важно провести принципиальное различие между ними на основе их религиозных