Паломничество жонглера (фрагмент) - Владимир Аренев

Он отшатнулся, когда увидел, как начинают разгораться внутренним огнем медовые капельки на голове Неустанной.

Так значит, это правда?! О, зверобоги!..

Баллуш задрожал всем телом, попытался было закрыть глаза, чтобы не видеть статуэтку, - но не посмел. По его морщинистым, изъязвленным ритуальными шрамами щекам потекли слезы - но он не замечал этого. Раскачиваясь из стороны в сторону всем телом, Тихоход смотрел, как янтарные глаза Неустанной разгораются ярче и ярче. А перед внутренним взором Баллуша разворачивались совсем другие картины - их он наблюдал и сейчас, ночью, стоя у окна, за которым ярилось море.

...Точно так же, наверное, оно ярилось во время Десятилетия Сатьякального Гнева - когда зверобоги снизошли в Тха во второй раз, чтобы уничтожить пралюдей, прежних обитателей Ллаургина. О тех годах сохранилось мало сведений. Зато о временах Третьего Снисхождения, случившегося около трехсот семидесяти лет назад, летописей и свидетельств достаточно - читай не хочу! Тогда...

Что произошло тогда, кто ответит?! Официальные хроники не в счет, равно как и то, что записано в "Бытии". Те времена называют Расколом почему? "Бытие" утверждает, что "низвергнут был враг Сатьякала, развоплощен на веки вечные - и имя его предано забвению, и служители его - смерти; и кто без необходимости вспомянет о нем, будет наказан... болезнями, невзгодами, лишениями, смертью ужасноокой..." Наскоро разрушались отдельные монастыри, костры из запрещенных свитков коптили небеса и грели городских бродяг. Все это было, было, было! - и не вычеркнуть, сколько ни старайся!

А потом пала Сеть - и Ллаургин стал Отсеченным; и примерно в те же годы зародился культ Запретной Книги, с которым Сатьякальная церковь борется - не слишком-то успешно! - вот уже почти три с половиной столетия.

И тогда же горцы сообщили о появлении Лабиринта.

Но почти никому не было дела - ни до Лабиринта, ни до разрушенных монастырей, ни до культа Запретной Книги. Вместе с Сетью на Ллаургин обрушилось чересчур много испытаний и бед.

"Отчасти заслуга Церкви в том, что мы справились с этими бедами и выдержали испытания, - думал, глядя в бешеные волны, Баллуш Тихоход. - И в годы затишья мы начали задавать вопросы и искать ответы. Сперва мы не знали, как это делается, но мы учились - учились читать ненаписанное и слышать невысказанное. Теперь мы расплачиваемся за это".

Он зябко поежился, коснулся ладонями "плавника" на голове - и вздрогнул: "Но почему - именно мы?!"

Крупицы истины начали собирать еще задолго до начала захребетных походов - просто сперва людей, интересовавшихся прошлым, было меньше, чем тех, кого волновали заботы сегодняшние.

"Но ведь так было всегда!" - он уперся лбом в стекло: холодно! как же холодно, о Неустанная! как же!..

...Баллуш был далеко не первым, кто выслушивал пойманных сторонников культа Запретной Книги (запретников, как их называли) прежде, чем отправить, связанными, в пучину волн. Но сопоставляя, он пришел к выводам, которых, кажется, никто до него не сделал.

"...развоплощен на веки вечные"? Если бы! Тот, чье имя волею зверобогов предано забвению, вполне способен вернуться в мир снова точнее, не в мир вообще, а именно в Ллаургин Отсеченный. И он возвращается, но только по частям. И воплощается - по частям.

И зверобоги, вне всякого сомнения, знают об этом.

Каждый раз, когда он возвращался в Ллаургин, они уничтожали Преданного Забвению - по частям, повторяя то, что сделали во время Раскола, снова и снова. Ибо, по всей видимости, не могли отыскать другой выход.

Теперь все изменилось.

"Они знают, как уничтожить его окончательно! - беззвучно кричал миру, морю, себе - Баллуш. - Они знают. Но... что-то произошло между ними".

Даже мысленно он боялся произнести эту фразу: Сатьякал раскололся, и зверобоги враждуют между собой.

Впрочем, это длится вот уже несколько лет - и до последнего времени было не так уж страшно.

Теперь - повторил он в который раз - все изменилось!

И прошептал, глядя как волны дикими псами треплют остов "Кинатита": "Умри! Так будет лучше для всех нас, мальчик! Умри же - и спаси Ллаургин еще на несколько десятилетий; а я тогда, может быть, придумаю, как спасти его насовсем".

За спиной Баллуша безмятежно потрескивали дрова в очаге; в его пламени Тихоход сжег неделю назад сообщение из монастыря Весеннего Роения, где шла речь о смерти брата Гланнаха и странном поведении караванного телохранителя по имени Иссканр.

"Счастливец! - подумал о покойном монахе Баллуш. - Ты занимался, чем хотел, и безмятежно верил, что обвел меня вокруг пальца. В одном ты был прав: чудес не бывает, Гланнах. И то, что нас ждет, если все Носители останутся живы... меньше всего это будет походить на чудо. Больше всего на конец света".

Он вздрогнул и жадно впился глазами в то, что творилось за стеклом: буря наконец-то совладала с "Кинатитом"! То, что не удалось времени, соли и крысам, смогла совершить стихия: древний парусник-дом, оторвавшись от скал острова, медленно опускался на дно.

...А в занавешенной молитвенной нише по-прежнему горели огнем янтарные бусины глаз Акулы Неустанной.

* * *

Невероятно, но Кайнор задремал - прямо на стуле, сидя у входа в кабинет чернявой! Проснулся от еле слышного скрипа двери, вскинулся - и накололся взглядом на двузубую вилку стальных глаз господина Фейсала. Со сна плохо соображал, поэтому вскочил и согнулся в поклоне - и уже кланяясь, понял, что - пр-роклятие! - не следовало этого делать! Ибо Кайнор и господин Фейсал вроде как бы и не знакомы!

К счастью, тот оказался сообразительнее своего шептуна: небрежно кивнул и пошел себе дальше. Мол, чего тут удивительного в том, что нас приветствует дожидающийся аудиенции у графини господин Не-знаю-как-его-зовут? Нич-чего удивительного! Вот если бы не приветствовал...

Гвоздь сообразил, что ведь так оно и есть, - и выходит, сам того не ведая, он поступил правильно.

Дальше размышлять не было времени - смуглокожий громила кашлянул: "Госпожа готова вас принять".

- Ну, раз готова... - пробормотал Гвоздь, поправляя новенький камзол.

Последняя представительница рода Н`Адер дожидалась его за массивным лакированным столом, явно принадлежавшим (впрочем, как и весь кабинет) покойному батюшке-захребетнику. Вероятно, чернявая решила, что так будет выглядеть внушительнее - но смотрелась, признаться, смешно. Гвоздь обвел взглядом стены, частью увешанные гобеленами и оружием, частью заставленные стеллажами с древними и не очень свитками; скептически вздернул бровь.

Графинька заметила это, но не подала виду.

- Входите, господин Кайнор.

- Я уже вошел, - произнес он сдержанно. - Итак...

Она кивнула, секунду или чуть дольше разглядывала узоры на столешнице, а потом внимательно посмотрела на Гвоздя: