Жизнь и труды Марка Азадовского. Книга II - Константин Маркович Азадовский

активное, протестное, творческое начало, были созвучны М. К. – «социалисту-революционеру» 1910‑х и советскому ученому 1930‑х гг. Некоторые высказывания Добролюбова позволяли ему видеть в них близость к «современной» методологии. «Добролюбов, – заключает М. К., – <…> дифференцирует народную поэзию и ищет в ней отражения различных социальных групп и классов. Конечно, он не сумел еще сказать этого на языке нашего времени, но он, как никто из его современников и многих поздних исследователей, сумел приблизиться к классовой точке зрения»[101].

Излагая добролюбовскую интерпретацию фольклора, М. К. соотносит ее с деятельностью отдельных этнографов и собирателей 1860‑х гг., отвергавших «официально-патриотическую» доктрину славянофилов и воплотивших в своей конкретной работе теоретические воззрения Добролюбова. В этом ряду «последователей и единомышленников» на первом месте оказываются И. А. Худяков (1842–1886) и И. Г. Прыжов (1827–1885). Такую же идейную связь с Добролюбовым М. К. усматривает и в трудах П. Н. Рыбникова, чьи фольклористические интересы формировались в кругах демократической интеллигенции. «Как собиратель-фольклорист он принадлежит, несомненно, к той же генерации фольклористов, что и Худяков и Прыжов, идейным вождем которой был Добролюбов»[102].

Не случайно и оброненное М. К. как бы вскользь замечание о том, что в своих суждениях о народной поэзии Добролюбов, противопоставляя свою точку зрения славянофильской, решал политическую задачу: борьба за фольклор была для него «одним из моментов его общей борьбы за народность в литературе»[103]. С этой фразой перекликаются заключительные слова статьи, призванные подчеркнуть ее актуальность в середине 1930‑х гг.: «…а то, что правильно политически, должно быть правильно и методологически»[104]. Тем самым М. К. обозначил безусловный приоритет революционных демократов, якобы более «прогрессивных», чем все предыдущие (впрочем, и последующие – домарксистские) течения фольклористической мысли в России.

Статья «Добролюбов и русская фольклористика» известна в двух редакциях. Вторая (1937), опубликованная в сборнике «Литература и фольклор», во многом повторяет первую (та же трехчленная композиция, то же расположение материала, те же общие выводы и т. д.). Тем не менее видно, что статья редактировалась автором, использовавшим, в частности, тексты и примечания к ним в следующих двух томах Полного собрания сочинений Добролюбова. В целом же новая редакция была направлена на усиление позиции, изложенной в статье 1935 г. Обсуждая суждения и взгляды Добролюбова, М. К. стремится представить их как самоценный этап русской фольклористики, основанный на новой интерпретации народа и народности.

Статьи М. К. о Добролюбове 1935–1936 гг. были его первой попыткой осмыслить роль и значение «шестидесятников» в истории русской фольклористики и обосновать ее связь с «передовыми» тенденциями эпохи. Эта линия будет продолжена в работах конца 1930‑х гг., посвященных фольклористическим взглядам А. Н. Веселовского и Н. Г. Чернышевского. В последней, опубликованной спустя несколько лет, содержится и самокритичное признание: статья о Добролюбове (в обеих редакциях) представляется М. К. «односторонней» – «вследствие отсутствия в ней упоминания о значении Чернышевского»[105].

Так постепенно, исподволь вызревала глава будущей историографической монографии, посвященная фольклористам-шестидесятникам.

Внимание к новым формам фольклора, возникшим в России после 1917 г., естественно соотносилось с ленинской темой. Рассказы и даже песни о вожде стали распространяться еще при жизни Ленина. М. К., например, слышал их еще летом 1918 г. на пароходе «между Барнаулом и Бийском». А смерть Ленина в январе 1924 г. дала импульс к появлению текстов в жанре «причитания».

Мы не беремся судить об истинном отношении М. К. к Ленину как к политическому деятелю (со временем оно, возможно, менялось). Очевиден, однако, его научный интерес к личности, литературному стилю, ораторской манере Ленина (то же можно сказать о многих советских писателях, художниках и ученых, пытавшихся, особенно в 1920‑е гг., запечатлеть и отобразить фигуру «вождя», осмыслить его наследие и т. д.).

12 декабря 1928 г. М. К. спрашивал М. П. Алексеева (из Ялты):

Не считаете ли нужным устроить заседание О<бщест>ва ист<ории>, лит<ературы> и яз<ыка> по случаю пятилетия со дня смерти Ленина? Темы есть, и они уже разработаны: «Стиль Ленина», «Грамматика» и пр<очее>. Помните специальный выпуск ЛЕФа[106], – и есть еще; эту литературу, конечно, хорошо знает Севочка[107]. Если не будет времени подготовить спецдоклад, можно сделать компилятивный: «Литература о стиле Л<енина>»*. <*Еще темы: «Ленин и художественная классическая литература». «Ленин и искусство». – Примеч. М. К.>. Все это более ли менее обработано и разработано. Только сначала обсудите этот вопрос в тесном кругу – и устраивайте только в том случае, если найдутся докладчики достаточно авторитетные и грамотные. Не давайте только докладов А<лександру> С<еменовичу>[108] или уж только в придачу к кому-нибудь. А вот хорошая тема – ей по-настоящему стоит заняться: «Ленин как револ<юционный> оратор». Будь я там, пожалуй бы, соблазнился такой темой. Разве только загрузка и перегрузка Ваша всеобщая помешает этому.

Ленинская тема воспринималась и воплощалась в различных формах; М. К. она интересовала прежде всего в фольклорном плане. Задержимся на истории с публикацией «„Покойнишный вой“ по Ленине», впервые появившейся в «Сибирской живой старине»[109] и спустя десятилетие оказавшейся фактом биографии самого М. К.

Это причитание, выдержанное в традиции народного плача по усопшему, было записано Н. М. Хандзинским в Иркутске в конце ноября 1924 г. от Кати Перетолчиной, девушки из села Кимельтей Иркутской губернии, и свидетельствовало, казалось, об истинном чувстве «народа», скорбящего по ушедшему вождю. М. К. (и впоследствии другие фольклористы) считали это произведение органичным и высоко оценивали его художественное значение. Однако в тексте плача содержалось упоминание о Л. Д. Троцком («Ой што адин будит да испалнять у нас, / Ой што адин толька да Леф Давыдавич»), и, упоминая в разные годы о «Покойнишном вое», М. К. приводил обычно эти строки. Дорабатывая первое издание «Бесед собирателя», он даже расширил его фрагментом из «Покойнишного воя», подкрепив ссылкой на публикацию Родиона Акульшина «Заклятие Лениным и Троцким. История появления одного заговора»[110].«Выдающийся памятник», открытый Н. М. Хадзинским, М. К. отметил также в появившейся через несколько лет работе, посвященной Иркутскому университету[111]. В проекте фольклорной серии «Библиотеки поэта», изложенном в письме к В. М. Саянову от 22 июля 1933 г., М. К. описывал том «Причитания» следующим образом: «…От плачей Ирины Федосовой до современных плачей – по Ленину…»[112]. Нет сомнений: если бы этот том состоялся, М. К. включил бы в него «Покойнишный вой».

Фрагмент этого плача вошел также в хрестоматию «Русский фольклор», составленную Н. П. Андреевым[113]; из дарственной надписи составителя (см. илл. 60) явствует, что М. К. принимал в этом издании непосредственное участие.

О научном