Её несносный студент - Виктория Победа

Вырываюсь, отталкиваю его. Да как он вообще смеет?

— Ты совсем дурак что ли? — шиплю, колотя его кулаками.

Обидно, просто до боли обидно, что у него вообще подобные мысли в голове возникли.

— Знаешь что, катись ты к черту! — восклицаю обиженно.

— Ну все-все, я дурак, Ксюш, глупость сморозил, иди сюда, — несмотря на мое сопротивление, он все же меня обнимает и прижимает к себе. — Ксюш, я ведь серьезно, давай попробуем, а?

— Ладно, — сама удивляюсь своей сговорчивости, но мне надоело, просто надоело ему сопротивляться. Я тоже хочу, его хочу и счастливой быть хочу. Даже, если не долго.

— Ксюшаааа…

— Только никто не должен знать.

— С чего вдруг?

— Егор.

— Ладно, я на все согласен. Как ты себя чувствуешь?

— На удивление неплохо, когда проснулась, думала умру.

— Это все, потому что я такой неотразимый.

— А еще скромный.

— Ой, скромность так вообще мое второе имя.

— Дурак ты, — улыбаюсь, вполне себе понимая, на что сейчас подписалась, и вспоминая слова Кати.

Когда все нужно делать самому

Егор

Очевидно, я окончательно спятил, раз вот уже третий день хожу с приклеенной к лицу, совершенно дебильной улыбкой. И ведь я по собственной доброй воле так просто подписался на чисто платонические отношения, по крайней мере в ближайшее время. И вот ни секунды я не сомневался в правильности своего решения, потому что рядом с заразой этой, плотно в моем мозгу засевшей, я даже чувствую себя иначе. Живее что ли.

Я скучал, просто дико по ней скучал весь тот год, что ее не видел. Давил в себе эти чувства, злился, ненавидел — себя, не ее, конечно. Разве можно ее ненавидеть, когда ей просто посмотреть на меня достаточно, чтобы я одурел совсем, чтобы все вокруг потеряло малейшее значение.

А ведь когда отец рассказывал о своей одержимой, юношеской любви к матери, я его слова всерьез не воспринимал, слушал в пол-уха полупьяный бред, как мне тогда казалось, и посмеивался нет да нет. И слова его о том, что он дышать без нее не мог, сейчас принимают совсем иной окрас.

Я отцу верил, конечно, и в том, что мать он любит больше жизни никогда не сомневался, но не осознавал в полной мере, что одержимость, о которой он говорил, не просто метафора, а вполне себе жизненная ситуация. Он в моем возрасте в мать по уши втрескался, добился ее внимания своей настойчивостью, и через два месяца потащил в ЗАГС, чтобы наверняка никуда от него не сбежала. Спустя два года я родился.

У родителей тогда можно сказать ничего не было. Оба студенты, оба на очном. Все, что у них было — съемная квартира, да машина, подаренная дедом на свадьбу. И упорство вкупе с твердым характером. Этим я пошел в отца, конечно. Оттого порой и не сходимся во мнениях.

И вряд ли он будет счастлив, узнав о моих планах относительно Александровны. И будь на ее месте другая, я бы может и прислушался, но не в случае с Ксюшей. Она же как отрава, как долбанный яд в каждую клеточку проникла. Я же совсем дурной стал, каждую минуту себя на мысли о ней ловлю. Была бы воля моя, ни на шаг бы не отходил. Сидел бы возле нее, словно приклеенный и смотрел бы на чудо свое, зеленкой измазанное.

Да-да, сыпь и у взрослых бывает, как оказалось.

Александровна, конечно, не рада, смущается, меня гоняет, а я кайфую, просто кайфую, глядя на нее такую. Теплую и домашнюю.

И сегодня утром я окончательно понял две вещи: я больше не хочу ночевать без нее, и деду пора выходить на новый уровень отношений с матерью Александровны.

А потому сейчас я сижу напротив деда, в его кабинете, под прожигающим взглядом, и гадаю: как далеко он меня пошлет?

— Егор, — явно ошарашенный моим предложением, дед поднимается с кресла, сует руки в карманы домашних штанов и подходит к окну.

Какое-то время молча смотрит куда-то вдаль, хмурится, о чем-то размышляя.

— Дед, ну вы же взрослые люди, наверняка все серьезно, сколько можно шифроваться, как дети малые.

— Ты меня еще поучи, — бурчит недовольно, — молоко на губах не обсохло.

— А я на искусственном вскармливании был.

— Язык у тебя длинный стал.

— Главное, что ум не короткий.

— Я не могу силой заставить Арину переехать ко мне, Егор, а по своему желанию она не хочет, — вздыхает. Вид у него какой-то обреченный. И по тому, что вижу сейчас, я делаю вполне однозначный вывод: дед предлагал и, видимо, не один раз.

Видно, семейное это у них, от себя бегать и от нас.

— Дед, ты меня удивляешь, — развожу руками, — я редко тебя о чем-то прошу, но очень надо, дед. И ты от меня избавишься, ну всем же хорошо будет.

— Мне что, по-твоему, ее в мешок посадить и силой к себе привезти?

— Да хоть бы и так.

— Мне кажется, Егор, ты слишком торопишь события, и потом, не собираешься же ты поселиться в их квартире, — он поворачивается ко мне, смотрит пристально из-под опущенных очков.

— Не собираюсь, — подтверждаю, — я уже ищу квартиру, первое время буду снимать, дальше видно будет.

— И что вот так просто предложишь ей переехать?

— А что тебя смущает?

— Послушай, Егор, — дед возвращается на место, садится напротив, складывает руки в замок, — я понимаю, тебе кажется, что ты сейчас все правильно делаешь и твое рвение похвально, наверное, но Ксюша твоя не просто девочка-ровесница, это женщина с маленьким ребенком. Взваливать на себя в таком возрасте подобную