Экзистенциальная психология - Ролло Мэй

Во-вторых, акцент на реальности присутствия не умаляет чрезвычайно важную истину – понятие переноса, верно представленное Фрейдом. Семь дней в неделю пациенты и в некоторой степени все мы ведем себя с терапевтом, мужем или женой так, будто они – это отец, мать или кто-то еще. Проработка этого опыта очень важна. Но в экзистенциальной терапии "перенос" оказывается помещенным в новый контекст ситуации, происходящей в реальности отношений между двумя людьми. Почти во всем, что пациент делает один на один с терапевтом во время сессионного часа, есть элемент переноса. Но ничто не является только переносом. Понятие "переноса" как такового часто использовалось в качестве удобного защитного экрана, за которым прятались и терапевт, и пациент, чтобы избежать ситуации прямого противостояния, вызывающий рост тревоги. Что касается меня, то, когда, скажем, я очень устал, я говорю себе: "Эта пациентка так требовательна, потому что хочет доказать, что может заставить своего отца полюбить ее". Это приносит мне облегчение и даже может оказаться правдой. Но на самом деле причина того, что она проделывает со мной в данный момент пересечения ее существования и моего, не связана с ее отношениями с отцом. Мы не говорим здесь о бессознательном детерминизме – он верен в своем частном контексте. В некотором смысле она выбирает такое действие в данный момент. Более того, единственное, что сможет уловить пациентка и со временем дать этому возможность измениться, – это полное и глубокое переживание того, что она делает именно это с этим реальным человеком – со мной – в этот реальный момент[148]. Роль чувства времени в терапии, которое, как показывает Элленбергер в следующей главе, получило свое развитие среди экзистенциальных терапевтов, заключается в разрешении пациенту переживать то, что он или она делает, пока это переживание действительно не захватит его[149]. Тогда и только тогда поможет объяснение почему. Когда пациентка начинает сознавать, что она требует конкретной безусловной любви от реального человека в данный час, то это может шокировать ее, затем, возможно, даже через несколько часов она должна осознать свое раннее детство. Она может хорошо исследовать и заново пережить, как она злилась, будучи ребенком, из-за того, что не могла заставить отца обратить на нее внимание. Но если ей просто рассказать это как явление переноса, то она, вероятно, лишь узнает интересный познавательный факт, который экзистенциально вовсе ее не захватит.

Еще одно предупреждение касается того, что присутствие во время сессии вовсе не означает, что терапевт пытается навязать пациенту себя, свои мысли или чувства. Очень интересное доказательство этого положения мы находим у Роджерса, который дал такое красочное описание присутствия в приведенной выше цитате. Роджерс – именно тот психолог, который жестко настаивал на том, что психолог не проецирует себя, а следует за пациентом, ведом им. Живое присутствие терапевта в этих отношениях не означает, что он будет болтать целый час. Он знает, что у пациентов есть бесконечное множество способов заняться проблемами терапевта, чтобы избежать собственных. И терапевт прекрасно может хранить молчание, сознавая при этом, что одна из его задач в этих отношениях – быть проективным экраном. Терапевт – это то, что Сократ называл повивальной бабкой, – он абсолютно реален "будучи там", но бытие там с особой целью, с целью помочь другому человеку произвести на свет что-то находящееся внутри него.

Четвертое замечание, касающееся техники в экзистенциальном анализе, вытекает из нашего обсуждения присутствия: терапия попытается "проанализировать", вывести с помощью анализа наружу те виды поведения, которые разрушают присутствие. Терапевту, со своей стороны, надо сознавать, что блокирует его полное присутствие. Фрейд предпочитал, чтобы его пациенты лежали на кушетке, так как он не мог выдерживать их пристального взгляда в течение девяти часов. Я не знаю контекста его ремарки об этом, но совершенно очевидно, что любой терапевт, делающий свою нелегкую работу, много раз проходит через искушение избежать тем или иным образом противостояния, вызывающего тревогу и дискомфорт. Ранее мы описали тот факт, что реальное противостояние между двумя людьми может вызвать тревогу[150]. Неудивительно, что удобнее защититься, думая о других только как о "пациентах" или фокусируясь только на определенных механизмах поведения. Техничный взгляд на другого человека, возможно, один из самых удобных способов снижения тревоги. У этой позиции есть свое законное место. Терапевт предположительно эксперт. Но технику нельзя использовать для блокирования присутствия. Если терапевт обнаруживает, что он реагирует жестким, заранее спланированным образом, то ему лучше спросить себя, не пытается ли он скрыться от тревоги, и как результат этого, не теряет ли он в отношениях с данным пациентом что-то экзистенциально реальное. Положение терапевта похоже на положение художника, который много лет изучал технику живописи. Но этот художник знает, что если в процессе рисования он будет слишком занят мыслями о технике, то в тот же момент он потеряет свое видение. Творческий процесс, который должен поглотить его, превзойдя субъектно-объектное расщепление, временно разрушается: теперь он имеет дело с объектами и с собой как манипулятором объектов.

Пятое замечание связано с целью терапевтического процесса. Цель терапии – переживание пациентом своего существования как реального. Он должен полностью осознать свое существование, то есть осознать свои возможности и научиться действовать на их основе. Существование невротика, как говорят аналитики, "покрывается мраком", становится неясным, туманным, оно больше не позволяет ему действовать. Задача терапии – высветить это существование. Невротик слишком озабочен Umwelt, он почти не думает о Eigenwelt[151]. По мере того, как Eigenwelt в ходе терапии становится реальностью, пациент начинает переживать Eigenwelt терапевта сильнее, чем свой собственный. Бинсвангер указывает, что тенденция контролировать Eigenwelt терапевта должна пресекаться с первой, иначе терапия превратится в борьбу между двумя Eigenwelten. Функция терапевта – быть там (со всем тем, что связано с Dasein), присутствовать в отношениях, пока пациент ищет и учится жить в своем собственном Eigenwelt.

Мой собственный опыт может послужить иллюстрацией одного способа экзистенциальной работы с пациентом. Когда пациент заходит и садится, у меня часто возникает желание спросить не "Как вы?", а "Где вы?". Различие этих вопросов, которые я, возможно, никогда не произнесу вслух, высвечивает то, что мы ищем. Так как я переживаю этот час вместе с пациентом, то я хочу знать не только то, как он чувствует, но и где он, "где" подразумевает гораздо большее, чем просто его чувства. Это вопрос о его полном или частичном присутствии, о его движении по направлению ко мне и к своим проблемам или от нас, о бегстве от тревоги, о той особой вежливости, с которой он вошел в эту комнату, или о страстном желании обнаружить какие-то скрытые вещи (в этом случае я постараюсь увидеть то, от чего он собирается убежать), это и вопрос о том, где он находится в отношениях со своей девушкой, о которой он говорил вчера, и т.д. Я стал осознавать роль вопроса "где" несколько лет назад еще до того, как познакомился с работами экзистенциальных терапевтов. Это говорит о спонтанном возникновении экзистенциального отношения.

Из этого следует, что интерпретация механизмов или динамизмов, а они имеют место в экзистенциальной терапии, как и в любой другой, всегда должна быть в контексте сознавания человеком своего существования. Это единственный способ – превращение динамизма в реальность для пациента – воздействовать на него. В противном случае пациент может прочитать, как делают большинство пациентов, о механизмах в книжке. Это очень важное положение, потому что проблема многих пациентов как раз и заключается в том, что они думают и говорят о себе в терминах механизмов. Для хорошо информированных горожан Западной культуры XX века это привычный способ избегания столкновения с собственным существованием, это их метод вытеснения онтологического сознавания, которое обычно производится под рубрикой быть "объективным" по отношению к себе. Но разве это не систематизированный, культурно приемлемый способ рационализации отдаления от собственного "я", практикуемый как в терапии, так и в жизни? Даже мотивом для начала терапии может быть просто желание найти приемлемую систему, с помощью которой можно продолжать думать о себе как о механизме, управлять собой, как своим автомобилем, только теперь более успешно. Если мы предположим, что основной невротический процесс в наши дни – это вытеснение онтологического чувства, то есть утрата чувства бытия наряду с уменьшением осознанности и запиранием своего потенциала, тогда мы играем на руку неврозу пациента, так как учим его новым способам думать о себе как о механизме. Один из примеров, демонстрирующих, как психотерапия может отразить распад культуры, – структурировать невроз вместо того, чтобы лечить его. Пытаться помочь пациенту решить сексуальную проблему, просто объясняя ему механизм, все равно что учить фермера орошению, перекрыв плотиной его ручей.