За чужие грехи - Агония Иванова

— Ну почему вы такой грустный? — в какой-то момент спросила она, — о чем вы думаете?

На лицо можно повесить улыбку, можно говорить любой бред, когда внутри все сгорает от невыносимой боли, но заставить загореться потухшие глаза невозможно. Именно глаза теперь выдавали эту чудовищную перемену, навсегда разрубившую его жизнь на две половины.

— Меня раздражает эта погода, — заявил он, — скорее бы уже выпал снег, да и город этот… дыра, каких еще поискать.

— Это верно, — радостно согласилась Джули, ей нравилось, что она может поддержать разговор, — я раньше жила с родителями в Питере… это совсем другое дело… Там так красиво, но только тоже очень серо…

«У тебя были родители? — как-то зло подумал он, — и куда они смотрели, если уже в шестнадцать лет ты ведешь себя как шлюха? Мне то хотя бы уже за тридцать, да и семьи нормальной у меня не было».

Больше всего на свете ему хотелось врезать ей так, чтобы эти пропитавшиеся краской для волос мозги встали на место, отвести домой, умыть от кричащего макияжа, отобрать сигареты и отправить в школу. Она была слишком похожа на Люсю, чтобы вести себя так, как она вела… А что, если теперь Люся начнет вести такую жизнь? Из-за него!

Сердце сжалось чувством щемящей нежности и обжигающей ненависти к себе.

— Я хочу уехать на юг, — сказала Джули, — наверное, я так и сделаю… или в Амстердам ненадолго, попробовать хваленую местную траву… — она говорила об этом без тени смущения или раскаяния.

— Все достоинство Амстердама в траве? — хмыкнул он, — я чего-то определенно не понимаю в жизни…

— Ну, блин, только не нужно лекций о вреде здоровью, хорошо? — простонала Джули, и они наконец-то допили водку, причем получилось так, что она выпила куда больше, — да и вы просто не пробовали… ты, окей? Тебе понравится… Это такой экстаз…

— Есть и другие способы впасть в экстаз, — заметил Кир, мысли уже безнадежно путались, перед глазами снова стояла Наташа, бледнее, чем обычно, с опущенными веками и распущенными волосами, как у утопленницы. Наваждение не желало никуда исчезать, это его раздражало.

— Какие, например? — заинтересованно просила Джули пьяным голосом. Он наклонился к ней, шепнул всего несколько слов и она противно захихикала, одобряя эту идею. Наташа все еще мерещилась ему в слабом освещении подъезда, но уже постепенно растворялась зыбкой тенью в темном углу.

Джули сняла красные, в тон пальто, кружевные трусики, не особенно стесняясь, и убрала их в карман. Кир убрал с широкого подоконника опустевшую бутылку водки и посадил на ее место девушку, сразу же обхватившую его ногами в тонких низко сползших чулках. Она потянулась к нему и жадно, но бесчувственно поцеловала в губы.

— А если кто-то пойдет? — ненадолго отстранившись, спросила Джули, но в ее голосе не слышалось особого беспокойства на этот счет.

— Это не их дело, — отрезал Кир, — да и… неужели адреналин хуже твоих наркотиков?

— Моих? — усмехнулась Джули, — как-то ты отстал от жизни… — это было сказано со злым презрением. Неужели она чувствует к нему такое же отвращение, как и он к ней?

Но зачем тогда это все, зачем?

— Я тебя так отымею, что пожалеешь о своих словах, — пригрозил он и улыбнулся как маньяк, с каким-то странным чувством понимая, что давненько ему не приходилось вживаться в эту роль. Хотя в последнее время он действительно превратился в маньяка, одержимого только одной… идеей ли? Маленькой идиоткой с глазами цвета штормящего моря, стального-серого, холодного, как этот залив, где было бы так хорошо утопиться.

Где она сейчас? Что с ней? Может быть, она точит нож, придумывая новый план мести за свою сестру, может уже собирает чемоданы, чтобы уехать к родственникам в Архангельск? Может она листает энциклопедию ядов или ищет, где бы достать цианид или пытается получить его с помощью реактивов, украденных из кабинета химии? Может она продает вещи, чтобы купить винтовку? Тогда нужно побыстрее закончить с Джули и вернуться домой, чтобы дожидаться, когда придет Люся. С ружьем или топором, с ядом или ножом… С темно-серыми чистыми глазами.

Эти глаза виделись ему слишком ясно, словно и в правду были перед ним на самом деле, а не покрасневшая от водки и напряжения Джули, вульгарно хихикающая и стонущая, не стесняясь того, что об их маленьких шалостях, узнают жильцы дома. Что, если представить на ее месте Люсю, на месте, на котором она никогда не будет? Ему сразу же стало тошно, и он прогнал эти мысли.

Нет… Никогда! Только не Люся… не его Люсенька…

Джули улыбнулась ему как-то безумно, и в ее лице на мгновение мелькнуло что-то дьявольское. А что, если девчонка, намерено ведет такой образ жизни, если она больна и хочет отомстить обществу за это, разнести заразу как можно дальше в разные стороны? Он будет ей только благодарен. Если это так, то к сгнившей душе он получит гниющее тело и все наконец-то закончится. И чем мучительнее он умрет, тем лучше…

А Люся придет на похороны?

— О чем ты думаешь? — Джули заметила какое-то странное выражение в его глазах, но это скорее позабавило ее, чем напугало.

— О смерти, — честно признался он.

— Это не стоит того, — ничуть не нахмурившись, заявила девушка, — все мы умрем. Жизнь коротка. И нужно успеть попробовать все и насладиться ей как следует, — она соскользнула с подоконника и опустилась перед ним на колени, не смущаясь того, что может порвать чулки или испачкать ноги о забросанный разным мусором пол подъезда.

«Насладиться», — повторил Кир и горько посмеялся про себя.

Глава пятая

Таня сидела в углу комнаты на полу. У нее замерзли ступни и руки, она практически не чувствовала собственных пальцев, но не придавала этому никакого значения.

Ей казалось, что где-то внутри на уровне ребер у нее образовалась дыра и сейчас в эту дыру проваливается все ее естество, все ее мысли и чувства. Поэтому все, что ей оставалось это сидеть на полу, натянув на колени свитер, и спрятав в него лицо.

Свитер пах теплой шерстью и ненавистным одеколоном отчима, от этого запаха Таню передергивало, но она привыкла к нему, смирилась, срослась, как срастаются с чем-то от чего не убежать, с чем никак не поспорить, как бы это не было ненавистно ей.

В какой-то момент апатия отпустила девочку, и она поднялась на непослушных затекших ногах, сделала пару шагов, опершись на стену, и задумалась.

Теперь она чувствовала боль, пронизывавшую все тело.

Рассказать матери?

Что будет, если она возьмет и расскажет обо всем? Сколько страданий она причинит этой правдой, этой откровенностью… Ведь тогда ее мать потеряет все — и любимого человека, узнав, как он мерзок на самом деле, и дочь, которая сразу станет чем-то другим…