Невроз - Татьяна Воронцова

Рита снова перевела взгляд на фотографию.

– Они успели помириться?

– Господи, – произнесла Ольга сдавленным голосом, – да ведь папа умер у него на руках...

– Если тебе трудно, не рассказывай.

– Ничего. – Ольга немного помолчала. Улыбнулась виновато. – Знаешь, иногда лучше рассказать.

– Знаю.

Еще одна короткая пауза.

– Папа лежал в больнице – в той, ведомственной, на Открытом шоссе. Его прооперировали, но... Я позвонила Гришке, и на следующий день он прилетел из Амстердама. Даже домой не зашел, с трапа самолета сразу в больницу. Мы с Витей встретили его в вестибюле. Папа к тому времени был уже очень плох. Лечащий врач сказал: сутки, максимум двое. – Ольга смахнула слезинку. – Я не могла находиться с ним рядом. Понимаешь? Просто не могла. Я не знала, что делать, что говорить, как вообще вести себя. Меня никто этому не учил. Я чувствовала себя абсолютно беспомощной. Хуже ребенка.

Слезы текли уже по обеим ее щекам, Ольга их даже не вытирала, хотя носовой платок был у нее наготове. Рита молча положила руку ей на колено.

– Гришка поднялся на пятый этаж, поговорил с врачом и пошел к папе в палату. И уже не показывался до вечера следующего дня. Не знаю, о чем они говорили, он всегда был скрытным. Его пытались выпроводить, но куда там! Он спустился вниз, только когда папы не стало.

– А ты где была все это время?

– Мы с Витей сидели в холле первого этажа. Я позвонила соседке, попросила накормить детей. Потом мы зашли в какую-то забегаловку на другой стороне улицы, выпили по чашке кофе... погуляли по больничному парку... вернулись назад... Мне казалось, этот день никогда не кончится. Я позвонила Гришке на мобильный, но он не ответил. Ты, наверное, думаешь, что мне следовало пойти к ним? Знаю. Но я не смогла. Не смогла себя заставить. Стоило мне подумать о том, что там, наверху, умирает человек... и не просто человек, а мой отец... господи, у меня просто все внутри переворачивалось. Это так страшно, Ритка, ты не представляешь!..

Рита промолчала.

– А главное, мы ничем не могли ему помочь.

– Разве?

– Не знаю... Когда Гришка спустился вниз, руки у него были сплошь в синяках от папиных пальцев. Я потом всю ночь не могла заснуть, вспоминала эти синяки... А он сказал только: «Сделай все, что надо. Ну, ты знаешь. Я оставлю тебе денег». И утром вылетел обратно в Амстердам. Я даже не пыталась его отговорить. После тридцати часов в больничной палате вид у него был такой, что, боюсь, останься он, пришлось бы хоронить двоих вместо одного.

Рита не могла отвести взгляда от белых роз. К настоящему моменту у нее уже сложилось довольно отчетливое представление о характере и привычках Григория Строганова, и она не предполагала, что какие-то слова или события смогут существенно изменить его. Есть такие люди, которые лишь в бессознательном обладают пониманием смысла своей жизни и своего подлинного назначения, а сознание их заполнено соблазном, совращающим с правильного пути[20] . Но теперь она не знала, что и думать.

Девять (или десять?) лет не видеться с отцом, а потом примчаться по первому зову и не покидать его до самого последнего вздоха. Вряд ли это было легко. Дочь, старшая из детей, не справилась. Даже пробовать не стала. А этот лживый распутный гаденыш, прикидывающийся зачарованным принцем, просто взял и сделал то единственное, что было нужно. А Герман? Оценил ли он всю парадоксальность ситуации? Благополучная дочь, сидящая внизу, в вестибюле, в компании своего мужа, ответственного работника и примерного семьянина (оба исключительно приличные люди), и блудный сын, припавший к смертному одру... Интересно, что Грэм ни разу не упомянул о своих больничных бдениях. Хорошо бы вывести его на эту тему, разговорить, расспросить. Но как задать вопрос, чтобы услышать правду?

Риту не оставляло ощущение, что в свое время она упустила что-то очень важное. Важное не только для Ольги или Грэма, но и для нее самой. Упущенные возможности, ушедшие поезда – знакомая картина! Но с какой стати ей, девчонке двенадцати или пятнадцати лет, присматриваться к родителям своей школьной подруги? Ладно еще к матери, но к отцу...

– Между тобой и Германом тоже не было особой близости, да?

– У него вообще не было близких людей, – вдруг выпалила Ольга, поразив Риту до глубины души. – Он никого к себе не подпускал. Даже с мамой они... ну, ты помнишь.

Ольгины слезы в школьном туалете... материнские тайные страхи, высказанные девочкой-подростком: «Вдруг он уйдет? На что мы будем жить?..» Жгучая обида на весь белый свет: «Кто-то посмел покуситься на мое безоблачное существование...» Надежда подозревала, что Герман ей изменяет, и никогда не ложилась спать, не дождавшись его и не обнюхав тщательно всю его одежду, пока он, не опускаясь до бессмысленных пререканий, спокойно принимал душ.

«Об этом мы говорить не будем».

Поймать его с поличным было невозможно. Рожденный под знаком Скорпиона, он был скорпионом до мозга костей. Его великолепное самообладание, равно как и умение заметать следы, доводило Надежду чуть ли не до помешательства. Для того чтобы сбросить это колоссальное нервное напряжение, ей требовалось по крайней мере раз в месяц устроить сцену из итальянской жизни. Однажды, когда она особенно разошлась, Ольга услышала из своей комнаты звук пощечины, а затем голос отца: «Я мог бы уйти уже тысячу раз, но не ушел. Тебе это ни о чем не говорит?» Кто кому врезал для ума? Это осталось загадкой. Но истерика прекратилась.

Возможно, Герман был изрядной скотиной, но Рита считала, что его можно понять. Родив сначала дочь, а затем сына, его жена перестала быть той женщиной, на которой он женился, и превратилась в какого-то кошмарного бегемота. И если поначалу она еще пыталась с этим бороться, то, убедившись, что для достижения цели придется приложить гораздо больше усилий, чем хотелось бы, окончательно опустила руки и уже без зазрения совести баловала себя плюшками, пирожками и шоколадным мороженым. Герман перестал брать ее с собой на корпоративные вечеринки. Потом вообще куда-либо, где их могли увидеть вместе. Это был тяжелый удар. Но когда Надежда потребовала восстановления своих законных прав, то услышала много такого, до чего в принципе можно было дойти своим умом.

Герман отказывался любить и уважать женщину, которая так себя запустила. «Почему, скажи на милость, ты весишь сто двадцать кило? – вопрошал он с презрением, от которого на глаза Надежды сами собой наворачивались слезы, тем более что весила она не сто двадцать кило, а всего-навсего девяносто пять. – У тебя что, зеркала нет?»

«Свинья! – верещала Надежда. – Я испортила фигуру, вынашивая твоих детей!»