Антология советского детектива-42. Компиляция. Книги 1-20 (СИ) - Делль Виктор Викторович

Разумеется, ни один из членов проверявшей нас комиссии не посмел бы лично заявиться в Венгерскую оперу и отдать такое распоряжение. Да и зачем? Существовал соответствующий отдел в ЦК Компартии Венгрии, быстро набиравшей силу. А рыбак рыбака не только видит издалека, но при случае, особенно если рыбак рангом повыше и не из утлой рыбацкой лодчонки, а из океанского траулера, может и указать, на какую именно рыбу следует закинуть сеть.

Словом, многообещающую молодую прима-балерину мигом вышвырнули из театра, как ненужный и даже опасный балласт.

Что же оставалось делать Мелинде? Вести домашнее хозяйство отца и рыдать по ночам в подушку?

И тут вдруг на сцене появляется сказочный принц. Ну, пусть не принц, а всего лишь немолодой нелюдимый долгоносый граф. Но зато какой! Граф Пал (если применить венгерский способ изменения имен – Павел по-нашенски) Эстергази, один из самых именитых и богатых венгерских аристократов. Приятель отца Мелинды, он в свои еще молодые двадцать четыре года сердечно поздравлял чету Оттрубаи с рождением дочки. Наблюдал, как ребенок растет, развивается, как становится хорошенькой девушкой, а затем и звездой венгерского балета. И вот теперь, когда ему было уже под пятьдесят, закоренелый холостяк и нелюдим Пал Эстергази получил неожиданную возможность выручить из беды дочь своего друга, предложив Мелинде руку, сердце и титул. С одним-единственным условием: о сцене она, разумеется, должна забыть навсегда.

И Мелинда не устояла, Графиня Эстергази – это звучало, хотя жених был старше нее вдвое. Выгнали, не захотели, чтобы она танцевала, – так вот получайте! У кого еще столько земель, замков, столько дворцов, столько денег, наконец!

И сыграли свадьбу – весьма скромную. Жених, как уже сказано, был мизантропом, людей не терпел.

Ситуация в Венгрии быстро менялась. Вскоре после свадьбы все земли графа конфисковали, дворцы тоже, временно оставив только один – для проживания.

И настал день, причем тоже не заставивший себя долго ждать, когда, провалив очередной заговор против новой власти, арестовали и самого премьер-министра Венгрии, и министров, и многих политических деятелей правого и центристского толка, и вообще богатых и влиятельных людей.

Попал в густую сеть и граф Эстергази. Его обвинили в том, что он финансировал заговорщиков. Состоялся суд. Графу отвалили на всю катушку и закатали на десятилетия в знаменитую будапештскую тюрьму Марко, В одиночную камеру – здесь судьи проявили полное понимание нелюбви подсудимого к общению с себе подобными.

Молодая графиня Эстергази хлебнула новой жизни – жены осужденного. Почерневшая и осунувшаяся, стояла в очереди по определенным дням среди таких же, как она сама, с передачей для заключенного, смиренно испрашивала свидания, подавала прошения о помиловании, о снижении срока.

И опять поворот! В октябре пятьдесят шестого года в Венгрии происходит восстание – тогда говорили «контрреволюция», а теперь венгры называют это народной революцией. Восставшие овладевают Будапештом и первым долгом выпускают из тюрем узников – уголовников, политических, всех подряд.

Оказывается на свободе и граф Эстергази. Руководители восстания, учитывая его родовитость и богатство, – ведь у него и за пределами Венгрии полно всякого добра, – предлагают ему пост премьер-министра нового контрреволюционного (или революционного) правительства. Ведь как политик граф Эстергази совсем молод, нет и шестидесяти.

Граф просит день на размышление. И в ту же ночь, захватив жену и старого верного камердинера, на собственном лимузине тайно покидает Будапешт по направлению к Вене.

В австрийской столице у Эстергази тоже дворцы: он ведь не просто венгерский граф, а австро-венгерский. Но задерживаться в Вене Эстергази не решается – кругом нее советская зона. А Сибирь, хотя и несравненно дальше, чем Будапешт, из которого ему посчастливилось улизнуть, но дорога туда для него всегда широко открыта.

И он быстренько переселяется в Швейцарию, в небольшой город Цюрих – здесь у него тоже дворец. Вот сюда, пожалуй, рука Москвы дотянуться не сможет. А в Цюрихе графа ждут уже много-много лет. Любопытная деталь: постельное белье на графском ложе здесь десятилетиями меняли на свежее каждый божий день.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

И вот чета Эстергази поселяется в Цюрихе на всю оставшуюся жизнь. Нелюдимый граф, всегда чуравшийся общества, и графиня-балерина, женщина живая, общительная и веселая. А лет впереди еще много. Ей тридцать пять, ему немного за шестьдесят.

Так и живут они в Цюрихе до самой смерти Пала (Павла) Эстергази. А умер он в 1989 году. И было ему от роду девяносто два года.

А прекрасная Мелинда?

Увы, уже не прекрасная. Но все же со следами былой красоты на увядшем лице. Ведь ей теперь уже за семьдесят.

Недавно попала мне в руки австрийская газета «Курир» с большой, на целую страницу, статьей о графине Мелинде Эстергази, удостоившей Вену чести своего приезда. Официальный предлог? Ревизия многочисленных поместий, замков и дворцов Эстергази. Неофициальный? Вот цитата из интервью: «Подумываю о переезде в Вену. Мой покойный муж не принадлежал к числу общительных людей. Я – совсем другая. Бесспорно, мне по душе быть на виду». Из чего несложно заключить, каково приходилось Мелинде все эти долгие годы.

На многочисленных фото улыбающаяся нарядная старая женщина. И журналистские восторги в рамочках: шесть тысяч гектаров пахотных земель, двадцать восемь тысяч гектаров лесов, шестнадцать тысяч гектаров озер и пляжей. Это в одной только Австрии.

А общее ее состояние оценивается в миллиард долларов. Богатейшая женщина Европы!

Значит, пришло все-таки счастье к Мелинде?

Не верю!

Мне кажется, по-настоящему счастливые моменты в жизни Мелинды Оттрубаи были только тогда, когда она, знаменитая прима-балерина Венгерской оперы, сидела, улыбаясь, рядом с подполковником Советской Армии Федором Гуркиным в тесном будуаре перед его спальней, а закарпатская девушка Аннушка, робея и стесняясь «высоких господ», вносила поднос с дымящимся кофейником, двумя чашками и вазой со стопкой печенья.

Печенья из нашего офицерского доппайка.

ЭТОТ БЕЗДЕЛЬНИК АНДРЕАС

Каждый день, не исключая и выходных, ровно в шесть часов утра в одном из узких переулков, стекавшихся к улице Дамянич, ближе к городскому парку, там, где незаметно прятались жилища состоятельных венгров, отдельные особняки или четырех-пятиквартирные, богато отделанные дома, бесшумно открывалась широкая со вставными зеркальными окнами дверь подъезда. Портье, он же дворник, выходил на улицу, придерживая створку, и, почтительно сдернув форменную фуражку, с поклоном выпускал одного из жильцов, постоянно одаривавшего его за эту услугу двумя или тремя форинтами. В то время входные двери больших дорогих домов находились исключительно в ведении портье и его супруги, они обязаны были в любое время впускать или выпускать жильцов, получая за это особую плату далеко не от всех.

Элегантный господин в дорогом зимнем пальто, подбитом мехом, если стояло холодное время года, и в модном песочного цвета плаще-пыльнике, когда день обещал быть солнечным и теплым, почти всегда в солидном котелке с приподнятыми полями, подшитыми муаровой лентой, беззаботно помахивая зонтиком или гибкой тросточкой со вделанными в нее витыми узорами из белого металла, шагал не спеша по извилистым переулкам, с наслаждением вдыхая чистый, еще не насыщенный удушающими испарениями автомобилей воздух. В любое время года его путь лежал на юго-запад по направлению к главной транспортной артерии Будапешта – проспекту Андраши.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

Но на площади Левельде, возле небольшого ухоженного скверика, путь элегантного седоватого господина резко отклонялся в сторону улицы Королевы Вильгельмины. Пройдя мимо знакомого часового, а их, сменявших друг друга, было всего шестеро, и господин знал в лицо каждого, он вежливо приподнимал свой несколько старомодный головной убор и заходил в уже открытый дворником подъезд под стеклянным куполом. Отпирал собственным ключом крохотную каморку под холлом, именовавшуюся кабинетом номер пятьдесят девять, и оказывался наконец в своих собственных служебных владениях.