Сборник 'ИЗБРАННОЕ' - Теодор Гамильтон Старджон

причудами природы, знаю обо всех сиамских близнецах на планете. И просто не верю, что кто-то из них мог жить в полной безвестности. Родись они хоть в сталинской России, сведения о них все равно просочились бы в печать.

- Конечно, сиамские близнецы - большая редкость. И все же об их появлении газеты вряд ли стали бы писать на первых полосах.

- Об этих - стали бы, - ответил он убежденно. - Во-первых, сиамские близнецы - не просто соединенные друг с другом двойняшки. Довольно часто они бывают разнояйцевыми. Еще чаще случается, что один рождается недоразвитым. Но такие обычно быстро умирают. А эти...

- Что?

Муленберг развел руками:

- Они были развиты прекрасно. Соединялись реберно, общих органов почти не имели...

- Сбавь обороты, профессор. Ты сказал "реберно", имея в виду "в области грудной клетки"?

- Верно. И связь эта не очень крепкая. Вообще удивительно, почему их не разделили при рождении. Возможно, объяснение еще отыщется, но придется подождать до вскрытия.

- Зачем ждать?

- Другого выхода нет. - Неожиданно Муленберг улыбнулся. - Честно говоря, Баджи, ты и не представляешь, как здорово выручаешь меня. Меня так и подмывает заняться "сиамцами", да раньше завтрашнего утра нельзя. Регалио сообщил об убийстве в полицию, а заманить сюда коронера среди ночи может лишь появление целой пятерки сиамских близнецов, соединенных общей пуповиной как сосиски. Мало того, у меня нет ни их имен, ни разрешения родственников на вскрытие. Поэтому мне пришлось ограничиться поверхностным осмотром, беспочвенными догадками и возможностью выговориться перед тобой, чтобы не сойти с ума от нетерпения.

- Значит, ты хочешь просто воспользоваться мною?

- Разве это плохо?

- Да, если мне от этого нет никакого удовольствия. В ответ Муленберг расхохотался:

- Мне всегда нравились твои зажигательные речи. Но распалить меня тебе не удастся.

Она скосила на него глаза:

- Никогда?

- Во всяком случае, сейчас.

Баджи призадумалась. Взглянула на свои руки так, будто именно они мешали ей соблазнить Муленберга. Повернула их ладонями вверх и сказала:

- Иногда мне по-настоящему нравится, что нас объединяют не только постельные "охи" и "ахи". Может, нам стоит сблизиться сильнее?

- Не понял.

- У нас нет ничего общего, - пояснила она. - Вообще ничего. Мы разные до мозга костей. Оба охотимся за фактами, но из совершенно разных побуждений. Ты пользуешься фактами просто для поиска истины.

- А ты?

Она улыбнулась:

- Сразу и не скажешь. Хороший журналист не просто описывает происходящее. Он передает и собственные впечатления - а они могут идти вразрез с фактами. В общем...

- Интересно, возникали ли подобные мысли у наших друзей, лежащих там, - он ткнул большим пальцем за спину, на дверь покойницкой.

- Наверняка. И разобраться в них было непросто. Кстати, это двое мужчин, две женщины или разнополые близнецы?

- Разве я не сказал? - искренне изумился Муленберг.

- Нет, - ответила Баджи.

Он открыл было рот, но не успел ничего сказать. Помешал вопль.

***

Он донесся и снизу, и снаружи, и отовсюду, и ниоткуда - из мира, которому нет названия. Он обволок их, проник в их души, наполнил и пространство, и время. Он казался отголоском их собственного первородного крика, который они издали, потеряв, как и все мы, тепло материнской утробы, вырвавшись в неуютный мир. В нем слышалась боль - отчасти из-за утраты, отчасти из-за лихорадочного осознания нестерпимого великолепия жизни. Долго ли он длился, понять было нельзя. Наконец он стих, боль отступила, но сколько еще после этого время стояло как зачарованное, они не знали.

Муленберг вдруг ощутил, как ноют икры и мышцы спины. Они недвусмысленно жаловались на усталость. Он осознал это и дал им отдохнуть - сел. Тогда рука Баджи вытянулась. Муленберг опустил глаза и увидел, что девушка вцепилась ему в предплечье. Тут и она пришла в себя, отпустила его, оставив на коже красные пятна - поутру они превратятся в синяки.

- Вот какой он, этот вопль, - сказала наконец Баджи. - В парке раздался точно такой же. Дважды его выдержит не всякий...

Только теперь Муленберг нашел в себе силы разглядеть ее лицо; на нем, белом как полотно, едва выделялись бескровные губы. Муленберг вскочил. - Как, опять?!

И потащил Баджи в коридор.

- Неужели ты не понимаешь? - воскликнул он в ответ на ее немой вопрос. Это случилось снова! Такое просто немыслимо, и все же...

- Ты уверен что это не... - Баджи кивнула в сторону покойницкой.

- Не городи чушь, - хмыкнул Муленберг. - Они - мертвее мертвого. - Он подтолкнул ее к ступенькам.

Там царил полумрак. Лаборатория находилась в захудалом административном здании, тусклые лампочки над лестницей висели только на нечетных этажах. Баджи и Муленберг почти ощупью пробирались мимо разношерстных заведений нотариальной конторы, фабрики игрушек и импортно-экспортной фирмы, единственным товаром которой служили телефонные звонки. В здании не было ни души, редкие плафоны под потолком едва теплились. Да и тишина стояла под стать потемкам - непроницаемая, как глухой ночью. Гробовая.

***

Наконец они спрыгнули с каменных ступенек на мостовую и остановились, сгорая от любопытства, но побаиваясь оглядеться. Впрочем, опасаться не стоило. Улица пустовала: одинокий фонарь, приглушенный звук автомобильного клаксона за углом... Тихонько щелкнуло реле светофора и никому не нужное изумрудное ожерелье огней сменилось столь же бесполезным в этот час рубиновым.

- Дойдем до угла, - предложил Муленберг, указав на него пальцем, и разделимся. Ведь кричали совсем близко.

- Нет, - уперлась Баджи, - Я с тобой.

- Ладно, - согласился Муленберг, да так легко, что сам себе удивился. Они добежали до угла. Улица была пуста. Редкие машины стояли у обочины, одна припарковывалась, но никто не уезжал.

- Куда теперь? - спросила Баджи.

Муленберг молчал, обдумывая ответ. Баджи терпеливо ждала, а он прислушивался к далеким звукам, из которых и соткана ночная тишина. Вдруг он сказал:

- Спокойной ночи, Баджи.

- Спокойной.., о чем ты!?

Оп отмахнулся:

- Пошли-ка лучше по домам.

- А как же?..

- Устал я, - признался Муленберг. - И вымотался. Этот вопль все жилы из