Убийства в Доме Романовых и загадки Дома Романовых - Г. Бельская

Так складывалось предание о том, что под именем старца Федора Козьмича скрывается царь Александр I, по официальным сведениям, скончавшийся 19 ноября 1825 года в возрасте 48 лет. На первый взгляд, это может показаться дикой и беспочвенной фантазией, о которой нельзя говорить всерьез. Однако в конце XIX — начале XX века фантазия все в большей степени приобретает черты научной гипотезы. У нее появляются убежденные сторонники, которые пытаются придать ей необходимую доказательность, и решительные противники, причем обе точки зрения складываются в результате исследовательской работы над многочисленными и разнообразными источниками.

Однако прежде чем погрузиться в эту весьма ожесточенную дискуссию и получить возможность самим взвесить все «за» и «против», необходимо познакомиться с царем так же, как только что мы познакомились со старцем, и решить для себя, возможно ли в принципе ставить вопрос об идентичности этих, казалось бы, невообразимо далеких друг от друга людей.

12 декабря 1777 года у наследника российского престола родился сын, получивший имя в честь святого Александра Невского. Бабка новорожденного, императрица Екатерина, приложила немало сил, чтобы воспитать внука-первенца в духе любезного ей в те времена Просвещения.

Между тем по мере того как великий князь взрослел, ему все чаще приходилось сталкиваться с российской действительностью, и она раскрывалась перед ним отнюдь не с казовой стороны. Деспотическая суть екатерининского режима становилась все очевидней: не «положительные законы», а произвол самой царицы и ее наглых фаворитов определяли государственную политику, высшие сановники, теряя не только совесть, но и осторожность, стремились урвать из казенных средств кусок пожирнее, при дворе процветали разврат, ложь, лицемерие.

Столкнувшись с явью, Александр, очевидно, был жестоко разочарован: жизнь оказывалась далекой от тех прекрасных принципов, которые внушались ему с детства. Более того, всегда нуждавшийся в духовной поддержке Александр искал и не находил в своем окружении тех, кто разделял бы его мечты и надежды. Адам Чарторыйский, польский аристократ, находившийся в Петербурге на положении заложника, казалось бы, был Александру совершенно чужим, почти незнакомым человеком, но великий князь почуял в гордом поляке «своего по духу», этого оказалось достаточно, чтобы открыть перед ним сердце. «Великий князь, — вспоминал Чарторыйский, — сказал мне, что он нисколько не разделяет воззрений и правил екатеринина двора, что он далеко не одобряет политики и образа действий своей бабки, что он порицает ее принципы… Он сознался мне, что ненавидит деспотизм повсюду, во всех проявлениях, что он любит свободу, на которую имеют одинаковое право все люди, что он с живым участием следил за французской революцией…»

Жить с такими взглядами в Зимнем дворце было нелегко. К тому же Александр постоянно бывал и в Гатчине, своеобразном «уделе», выделенном царицей своему полуопальному наследнику Павлу, весь образ жизни которого определялся бесконечной муштрой небольшого гатчинского войска. Юноше поневоле приходилось лавировать между отцом и бабкой, павловской казармой и развращенным двором Екатерины. Именно в эти годы в характере будущего императора стали проявляться скрытность, недоверчивость, изменчивость в отношении к окружающим — те черты, которые впоследствии позволяли называть его «византийцем» и «загадочным сфинксом», обвинять в коварстве и лицемерии.

После смерти Екатерины положение Александра осложнилось еще больше. Если у Екатерины и были планы отстранить сына-ненавистника от престола и короновать любимого внука, то они остались втуне: в 1796 году Павел стал российским императором. Поначалу его политика определялась стремлением разрушить, переделать то, что было сделано покойной царицей, затем она вообще стала утрачивать смысл… Стремясь к единоличной власти, Павел все важнейшие государственные дела поставил в зависимость от своей несдержанной, взбалмошной, деспотичной натуры. В письме, с величайшей осторожностью доставленном покинувшему Россию Лагарпу, его воспитанник так охарактеризовал отцовскую «систему»: «…Благосостояние государства не играет никакой роли в управлении делами. Существует только неограниченная власть, которая все творит шиворот на выворот. Невозможно передать все те безрассудства, которые совершились здесь. Прибавьте к этому строгость, лишенную малейшей справедливости, немалую долю пристрастия и полнейшую неопытность в делах…»

К самому Александру отец относился с враждебной подозрительностью и не щадил его чувств — тиранил сына, оскорблял публично, вынуждал принимать участие во многих своих жестоких, иногда страшных делах. Более того, Павел, следуя здесь за проклинаемой матерью, готов был отстранить от престола законного наследника, почти открыто он подыскивал сыну «замену» среди немецкой родни. Страх за свое будущее, более того, за свою жизнь заставил Александра примкнуть к заговору против отца.

Но несправедливо забывать и о другой, может быть, не менее весомой для Александра причине: он был твердо убежден, что отец его губит Россию, он искренне верил, что, сменив на троне Павла, сможет спасти страну, направить развитие ее по единственно верному пути. Участие великого князя в заговоре облегчалось и тем, что носило пассивный характер: Александру полагалось молча ждать и быть готовым взойти на освободившийся престол. Очевидно, он надеялся и на то, что переворот обойдется без кровопролития. Переворот 11 марта 1801 года завершился убийством Павла. Александр принял на душу страшный, непростительный грех отцеубийства…

Придя в себя после первого шока, молодой царь горячо принялся за государственные дела. Только «блаженство подданных», к которому он так искренне стремился, могло оправдать его перед историей, перед Богом, перед самим собой.

В письме к Джефферсону Александр писал: «…Я не имею иллюзий относительно размеров препятствий, стоящих на пути к восстановлению порядка вещей, согласного с общим благом всех цивилизованных наций…» Что это за препятствия, было очевидно, — во-первых; деспотизм власти, обрекавший страну на постоянные злоупотребления и произвол, во-вторых, крепостное право, превращавшее основную массу подданных русского царя в безгласный рабочий скот. Именно с реформ в этих сферах Александр и начал царствование, окружив себя «молодыми друзьями», теми немногочисленными приближенными, в которых он встречал, как в Чарторыйском, искреннее сочувствие своим преобразовательным стремлениям. Старые сановники честили молодых реформаторов «якобинской шайкой», с подозрением присматривались и к самому Александру.