Булгаков и Лаппа - Людмила Григорьевна Бояджиева

— Ах, боже мой! Какой вы странный! Не всех… Ну, кто вообще… впрочем, что же это я! Забыла. Мы волнуем больного.

Прошумело платье, хозяйка склонилась ко мне…

— Ради бога, не говорите с ним! Опять бредить начнет…

— Вздор! — строго сказал Юра. — Вздор! И все эти мингрельцы имери… как их? Черкесы. Просто дураки!

— Ка-кии?

— Просто бегают. Стреляют. В луиу. Не будут грабить…»

Забавный эпизод под названием «Что мы будем делать?!». Смешной бред больного, живописные персонажи подчеркивают нелепость, даже некую водевильность ситуации. Это в литературном варианте. Реальность же была куда печальней.

Белые ушли, исчезла шелестящая «хозяйка», окна заколотили, город словно вымер — безвластие. Только слышны ночами выстрелы, гортанные крики, бегают по стенам отсветы пожаров — погромы и мародерство в брошенном городе. Тася совсем одна — ни души, хоть вой, хоть ори. Миша в беспамятстве, и все страшнее становятся его уходы в беспамятство.

Шесть кризисов миновало у заболевшего возвратным тифом Михаила Афанасьевича. Каждый — на грани жизни и смерти. Тася или держалась на ногах от усталости, сутками не отходила от постели мужа, грела воду, меняла компрессы, давала лекарства — была и медсестрой, и сиделкой, и верной подругой.

Сейчас она ясно понимала, как изменились их отношения с Михаилом. Ей уже не придется испытывать на прочность любовь, не нужно завоевывать привязанность и страсть — стремиться раскрыть душу удивить, показать самое лучшее. Мужчина и женщина, связанные узами брака, стараются выплыть из водоворота — вот и все. Ее новое чувство, похожее на полную сосредоточенность сиделки на доверенном ей больном, родилось из прежней любви, без которой оно не смогло бы выдержать испытания.

На изломе последнего, самого страшного кризиса дыхание больного, только что бурное, остановилось, глаза закатились. «Конец!» — подумала Тася. Вмиг навалилось одиночество — страшное и беспросветное. Но грудная клетка больного вновь поднялась, из горла со свистом вырвался воздух. Он задышал все ровнее, опустились веки — уснул. Кризис миновал. С этого момента Михаил стал медленно выздоравливать.

Тася спохватилась — есть в доме нечего, лишь бульон для Миши с измельченным мясом курицы. Надо идти за продуктами.

Вышла из дома и не узнала города. По пустым улицам ветер гоняет солому, обрывки бумаги, окна домов плотно закрыты ставнями, лавки и магазины заперты. Тася стала барабанить в двери лавки, в которой всегда покупала хлеб.

— Чего надо, женщина? — Появившийся как из-под земли черкес схватил ее за руку. Сросшиеся на переносице брови, черные космы овечьей шапки, за поясом кинжал. А в блестящих глазах самое страшное, чего так боялась Тася, — жажда насилия и крови. Она изо всех сил рванулась и побежала по переулкам. Опомнилась лишь за воротами дома, ломая с мясом ногти, задвинула тяжелый засов и припала к забору спиной. Сердце колотилось в горле. Отдышалась, прислушалась — преследования не было.

В оставленном белыми городе две недели свирепствовали мародеры из аулов. Все, что можно было разграбить, разграбили. Знакомый призрак — призрак голода — замаячил совсем рядом.

Но весна щедро дарила солнце зазеленевшей земле, заливала комнату яркими, неизбежно оптимистичными лучами. Михаил медленно выздоравливал.

7

Занявшие город красные первым делом организовали ревком, одним из главных направлений которого была борьба с чуждыми элементами — «недобитой контрой». По киевским переворотам Михаил уже знал повадки новой власти и старался избежать встречи с ней. Но жить-то надо. А солнечная весенняя радость так обманчива. В городе весна — кавказская, бурная, теплая. Тася вывела мужа на прогулку в городской парк, раскинувший аллеи на берегу Терека. Михаил медленно шел на дрожащих от слабости ногах, держась за ее руку. Щеки ввалились, глаза густо синели на желтоватом лице.

— А все же жизнь — отличная штука! — Он жадно втянул крупными ноздрями запах тополиных почек. — И Терек бурный мчит, как и столетия назад. И эти клейкие листочки… Которым плевать, какого цвета здесь власть.

— Верно, Миша, плевать! Люди вон живут — пирожками торгуют, сладостями. Надо только приспособиться. Хитрее надо быть. Все же хитрят. Ты все-таки доктор — лицо вне политики.

— Никакой я больше, к чертям, не доктор. Забыто. Довольно интеллигентского безумия. Запомни, я — ли-те-ра-тор.

— Вот и хорошо. Литератор! Кто старое помянет — тому глаз вон. Юра Слезкин поможет, он обещал, — печататься будешь. — Тася не могла отвести глаз от продавца сахарной ваты. Во рту, наполнившемся слюной, разлилась ее горьковатая сладость. Намотанные на палочку «снежки» продавал шустрый усатый мужичок с бегающими глазами и рычащим голосом городового. Он весело, сыпля прибаутками, рекламировал свой товар, с профессиональной проницательностью сверля взглядом прохожих. Улыбнулся Тасе, протягивая лакомство:

— Угощайтесь, товарищ женщина! «Для красавиц — сладкий вкус, кавалеру — липкий ус!»

— Нам не надо, мы не едим сладкого, — гордо отвернулась она, памятуя о полном истощении за время болезни Миши семейного бюджета.

Сделав несколько шагов, они услышали за спиной завывания продавца:

— Ой, люди добреньки, что это делается? Куда честному пролетарию податься? Контра средь бела дня по паркам гуляет! Вон, гляньте, гляньте, граждане-товарищи, белый идет! В ихней газете писал. Куда только большевики смотрят.

Тася и Миша свернули в боковую аллею и, с ужасом ожидая нового окрика или погони, поспешили прочь.

— Ничего не выйдет, Таська! — Михаил, тяжело дыша, присел на скамейку в глухой аллее. С бритой головы градом катился пот. — Не прижиться нам здесь. Придут и расстреляют. Вон, на нашей улице уже троих арестовали. Торговцев. Что в них идеологически вредного?

— Выяснят и выпустят.

— Расстреляют. И разбираться не станут, что я там и как писал. Контра! Эх, жена, ну что же ты наделала! Зачем не увезла меня с белыми?

— Как же я могла, когда у тебя температура под сорок, в бреду метался? Как я могла везти тебя на арбе зимой? Чтобы похоронить по дороге? — горячилась Тася, в который раз отбивая нападение: «Не увезла! Оставила красным!»

Эта тема звучала постоянно, как только страх перед действительностью подступал с новой силой.

— Надо было уходить с белыми, — кипел злостью Михаил, содрогаясь от очередного крика или выстрела за забором. — Пусть бы издох, только не дрожать тут от страха перед красными головорезами. Придут, увидишь тогда, почем фунт лиха.

Но за Булгаковым не пришли — у местного отдела ВЧК много работы по выявлению «чужаков» было и без него.

Пришел Слезкин — известный литератор. Стройный брюнет с выразительными темными глазами и родинкой на щеке. Юрий Слезкин прославился своими многочисленными романами «о страсти», особенно последним — «Ольга Орг», изданным в канун Первой мировой войны. Поклонницы