Два гения и одно злодейство - Соболева Лариса Павловна

Полин с Владом в то же время в ресторане коротали вечерок. Влад развлекал ее всеми средствами, в основном блистая эрудицией. Впрочем, он на самом деле обладал энциклопедическими знаниями и остроумием, вечер не заладился из-за Полин. Они танцевали, пили отличное вино, а она была рассеянной, слушала его с отсутствующим видом. Влад старался не замечать этого, прилагал усилия, чтобы склонить Полин к флирту. После очередного танца она вдруг «вспомнила»:

– Да, что насчет Володи? Ты разузнал?

– Я ждал, когда ты спросишь, – улыбнулся Влад. – Ничего не слышно.

– Жаль, – огорчилась она. – Я ведь не расплатилась с ним.

– Не исключено, что наш Пикассо отчалил домой.

– Не думаю. Он слишком много сил затратил, чтобы оказаться здесь. А ты не знаешь, где он раньше жил? Я подвозила его, но не запомнила ни квартал, ни дом.

– Нет, не знаю, – соврал, не моргнув глазом. – Обычно он сам меня находил. Да и не любитель я таскаться по клоповникам. Полин, меня приводит в смятение твой повышенный интерес к Вовику. По моим наблюдениям, художники, практически без исключений, какие-то недоделанные. У них сдвинуты нормы, поступки их неадекватны, просто ввергают в шок. Они удивительно невоспитанны, зато все вывихи называют красиво – богема. Наш Вован типичный представитель богемы.

– Может, ты знаешь Володю лучше меня, не знаю, но мне он не показался невоспитанным и недоделанным. Напротив, он… как бы точнее сказать… да, деликатен.

– Полина, ты преувеличиваешь, – рассмеялся Влад, подливая ей в бокал вино.

– А еще, – задумчиво продолжила Полин, не обращая внимания на Влада, – еще он чистый человек. Откровенный. Бескомпромиссный. Да, согласна, импульсивен. Но в его импульсивности есть некий шарм, присущий только Володе, ему прощаешь многое, чего не прощаешь и не простишь другим. Он отличается от всех.

– Полина, очнись. Он туп, как башмак на ноге гегемона. Беспардонен, нахален и невежествен. Я поражаюсь, откуда у него дар к живописи? От бога? Почему же бог распорядился так неудачно? Впрочем, это его дело, а мы давай выпьем. Попробуй вот это бордоское вино, оно обладает изысканным букетом…

Влад долго распространялся о винах, французской кухне, о тонком вкусе, царящем в Европе от Атлантического океана до границ бывшей советской державы. Полин не спорила. Владу нелегко во Франции, подозревала Полин, но он изо всех возможных сил сооружал из себя преуспевающего господина по всем статьям. Честно сказать, утомил уже на пороге ресторана. А ее пребывание здесь обусловлено лишь тем, что надеялась вызнать, где искать Володьку. Полин не глупа, ясно считывала за обходительностью Влада натиск чувственности, что и подтвердилось в конце вечера. Влад, накидывая шубку на плечи Полин перед зеркалом, прильнул губами к шее, не нагло, скорее прикосновение его губ больше походило на нечаянный порыв мужа. Он становился неприятен. Полин не хотела его обидеть, все же в мягко сказанной фразе не избежала холодка:

– Не стоит, Влад.

В такси не разговаривали. Полин с сожалением думала, что многие люди после неудачной попытки обольщения впоследствии относятся враждебно к предмету вожделения. «Влад не исключение. Обиделся, надулся. Следовательно, он не допускал мысли, что не нравится мне. Глупо. А у меня без того масса проблем, которые предстоит решить…»

РОССИЯ, ЭТО ЖЕ ЧИСЛО (2 ДЕКАБРЯ), НО ПОЗДНИЙ ВЕЧЕР

Вынужденное затворничество и одиночество постепенно приводили к ухудшению состояния. Если раньше Лазарь в людях видел только врагов, подозревал всех без исключения в желании причинить ему вред, то, когда судьба подарила ему Лину, царство тьмы осветилось, он ощутил себя полноценным человеком. И, главное, появилась уверенность, что так будет вечно. Однако все равно наступали дни, когда он попадал в окружение видений, мозгу становилось тесно под черепом, тесно было и телу в четырех стенах. Устоять против «оккупации» Лазарю помогала воля и опять-таки Лина – единственная из людей, сумевшая найти к нему подход в такие моменты. Лечила она его самостоятельно, прочитав массу литературы, правдами и неправдами консультировалась у врачей, добывала лекарства, не только уничтожавшие галлюцинации, но и выжимавшие душу, как тряпку. Тогда Лазарь становился вялым, сутками лежал на кровати, ничего не делая, а Лина терпеливо ухаживала за ним. Никогда его агрессия не устремлялась на нее, в глубине сознания семафорило: нельзя! Он ценил ее и в плохие времена.

Лина уехала, и теперь что-то изменилось. Воспоминания все чаще мучили Лазаря. К нему стали приходить те, кого он убил, – доктор с раной на горле, девушка, сжимающая руками окровавленную комбинацию, мужчина… Лазарь не видел его лица, поэтому мужчина из автомобиля, которому перегородила дорогу лежащая Лина, появлялся без лица. Вместо лица – пустой овал. Воздух наполнялся голосами и звуками. Но когда слышал: «Аня, ты?» – Лазарь оглядывался, ища брата, и не находил. Вот и сегодня раздался тот же вопрос, давивший на мозг:

– Аня, ты?

– Это я, – сказал Лазарь, зная, что встречи не избежать.

Вдруг абажур настольной лампы трансформировался в старшего брата, а остальные пришельцы растворились. Вновь обида сжала горло Лазаря. Прошлое это или настоящее?

– Ну, здравствуй, брат, – произнес он, припоминая, что это уже было, было! Только не брат, а Лазарь пришел к нему в дом, потому что Лина в дачном домике заболела, еда закончилась, нужны были деньги.

– Ты?!! – удивился брат, как тогда. – Ты же сгорел!

– А ты обрадовался? – горько усмехнулся Лазарь.

– Зачем так говоришь? Ты несправедлив.

Да, это уже было. Но почему-то повторялось. Возможно, повторялось потому, что Лазарь не мог простить психушки, давно раскусив тайный замысел. Брата не устраивал дележ имущества после смерти родителей. У него семья, а тут еще один претендент на половину дома свалился невесть откуда, а был без вести пропавший. И сдал брат брата в дурдом, дескать, оформлю опекунство, и ты у меня в застенке сгниешь. Нет, прямо так не говорил, наоборот, проявлял заботу, фальшивую заботу.

– Где домочадцы? – поинтересовался Лазарь, как тогда.

– Так рано еще, – разволновался брат, мял руки, почесывал грудь. Он был много старше, полноватый, рано поседевший. А еще он хозяйственный – так говорили о нем соседи, да и жена была довольна. – Аня скоро приведет детей… Ты садись.

– У меня нет времени. Нужны деньги.

– Деньги? Хорошо. Я дам, но немного…

Брат поднял скатерть, покрывавшую тумбочку, где стоял телевизор, тоже прикрытый узорчатой тканью. Отсчитав деньги, протянул несколько бумажек:

– Вот, сколько могу… это половина всего, что есть.

– Мало, – разочаровался Лазарь, но деньги взял.

– Ты… – мялся брат, – человека убил… в больнице…

– И не одного, – без хвастовства сказал Лазарь. Мысль, что пришлось убить невиновных людей, угнетала, но ведь выхода не было. Скорее главный виновник брат, он и должен был оправдываться, а не делал этого. Тогда Лазарь снова высказал ему то, что точило: – Когда тебя держат в клетке, как зверя, приходят полюбоваться на злость, вызванную бессилием, экспериментируют над тобой и записывают наблюдения в тетрадку, не видя в тебе человека, знаешь, что чувствуешь? Они всегда были там, за каменной границей, где текла жизнь с радостями и неудачами. Они ссорились, мирились, ели, спали, занимались сексом, когда хотели. Они жили, как и ты. А я подыхал в клетке, где мне было отказано во всем. Меня наказывали, связывали, кололи, я был зверьком, подопытной крысой…

– Тебе хотели добра, тебя лечили…

– Может быть. Но я слишком долго находился взаперти, постепенно свыкся со своим новым положением: я зверек, меня боятся, потому что я хищный зверек, опасный зверек. Но зверек умеет выживать. Это просто, брат, когда врастаешь в шкуру зверя. Тогда начинает работать инстинкт, он подсказывает, как выбраться из клетки. И я выбрался. У меня нет завтрашнего дня, я живу сегодня, а инстинкты сохраняют мне жизнь и на завтра. Я зверек, который не поддался дрессуре, а за время, проведенное там, забыл, что когда-то жил человеком, потому у меня нет правил, нет привязанностей, нет того, что отличает зверя от человека. Я зверь, я буду бежать от людей. Мне пора.