Подари мне себя до боли (СИ) - Пачиновна Аля

Соня снова мелко затрясла головой, а нога в каблуке непроизвольно подвернулась.

— Так какого хрена? — так же спокойно, но тоном, от которого инеем стянуло позвоночник, поинтересовался Макс.

Он, не спеша, положил руки на ремень. Медленно стал вытягивать его свободный край из петлиц, не спуская глаз с Сони. Расстегнул. Достал из брюк.

«Бить, что ли, будет?» — промелькнуло в голове. Хотелось бы тогда знать, за что. Неужели только потому, что она ушла… не попрощавшись? Соня оглянулась. Отступать было некуда — позади помещение, в котором она, мягко говоря, ориентировалась плохо. Впереди — Моронский, который, однако ж, ремень отбросил в сторону и шагнул на Соню.

«Бить отменяется?»

Она сделала шаг назад.

— Я, конечно, бумажник не проверял, банкноты не пересчитывал… — Он сделал ещё шаг и начал расстёгивать рубашку. — Но мне казалось, ты на дешевую путану, бабочку-капустницу не похожа.

Сорочка полетела на пол вслед за ремнём. Соня невольно прикрыла глаза, отрубая себе доступ к изображению, да только все зря. Хватило мимолетного взгляда, чтобы воображение дорисовало голый торс мужчины, пышущий жаром, мощную грудь в чёрных волосках, живую змейку золотой цепочки на ней, и вены, набухшие на больших, сильных руках.

«О, всё, завиляла хвостиком», — презрительно проворчал Сонин внутренний голос.

Был бы хвостик — завиляла.

Соне казалось, что у неё у самой лифчик сейчас лопнет из-за гипервентиляции легких… Она заставила себя часто поморгать, чтобы сбросить наваждение и уставилась в пол, потому что выдержать этот его взгляд не представлялось возможным. Он её пугал. Так сильно, что она уже кляла себя за тайную надежду встретиться с ним вновь. Не так она себе это представляла, глупая!

«А ты думала, он с цветами и конфетами в гости придёт?» — съехидничал другой внутренний голос.

— Не понравилось, что ли? — Макс подошёл уже почти вплотную. — Так ты в антракте сбежала! Там ещё два акта должно было быть. Как минимум.

Ноги у Сони подогнулись, будто вареные, вся кровь, какая в ней была, ринулась к лицу, пульс барабанил в уши, оглушая до звона.

«Господи, Моронский, какой же ты тупой! Как, впрочем, наверное, все мужчины!»

— Я сейчас всё исправлю! — прозвучало, как угроза.

Она опять позорно подвернула щиколотку.

— Чё, ноги не держат?

— М… Макс… — пролепетала Соня.

Расстояние между ними сократилось в ноль. Она уже слышала, как он пыхтит и клацает зубами возле ее уха. Чисто зверюга, обнюхивающий добычу. Того и гляди, слюна капнет ей на воротник… Горячая лапа опустилась Соне на ягодицу и сильно, агрессивно сжала. Цепкие пальцы впились в ткань юбки. Грубо. Больно, но не там. А в том самом месте, которому Соня больше не была хозяйкой.

— Ты разувайся, проходи, — выдохнул он ей в ухо, жаром опаляя тело до сосков и оттесняя назад, вглубь квартиры. — Мы тут надолго.

— Мм…Мааакс, — Соня сделала ещё попытку сказать кое-что очень важное, но он не дал — впился алчным ртом в ее губы.

Ничего не получалось. Протестующее Сонино мычание Моронский понимал так, как ему позволял его затуманенный похотью мозг. То есть, как стон готовой к спариванию самки, ни больше ни меньше.

Блузка теряла пуговицы пропорционально тому, как Соня прощалась с силами.

Лапа с ягодицы метнулась вверх, к затылку, привычным жестом вцепилась в волосы, а вторая и нырнула в разодранную на груди блузку. Забралась под лифчик. Грубо стиснула плоть, подобралась пальцами к соску, ущипнула, снова накрыла и сжала.

Господи! Да, даже если бы вокруг все полыхало синим пламенем, она бы ничего сказать не смогла. Макс напал на ее губы, властно мял их своими, прикусывая зубами и языком мучил изнутри. Проникал своим дурманом, разбегался по венам и сосудам, унося сознание в «глубокие дали Сальвадора ДалИ».

А у неё каблуки вязли и путались в высоком ворсе ковров.

Надо было срочно что-то сказать.

Соня втянула носом побольше воздуха. И промычала:

— Н-н-н-нет.

— Да! — возразил твёрдо Макс.

— У-у, — протестующе замотала Соня головой, — Н-нет!

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

— Да!

На Соне опять что-то треснуло.

— Макс, нет! — удалось ей почти членораздельно.

— Да! — рыкнул Моронский сквозь зубы и его передернуло.

Когда Сонин каблук намертво увяз в ковре, ее сумка свалилась с плеча, упав на пол, раскрылась и исторгла из себя россыпь тампонов.

Макс увидел это и замер.

«Ну, наконец-то…»

— Нет… — тихо произнёс Моронский.

— Да! — Бодро закивала головой Соня.

— Нет. Скажи. Что это не то. О чем я думаю.

— Моронский, я не знаю, о чем ты там думаешь, кроме утоления своих примитивных инстинктов! Но это, однозначно, не патроны и это не курят! — выпалила Соня.

Макс чуть отпрянул. Уставился на неё, будто дополнительные дырки в ней просверлить хотел. Вытащил из-под Сониной рубашки лапу и запустил ее в свою шевелюру.

— Ты меня ими убила… Ты меня сейчас раскалённого ледяной водой окатила!

— Ну, ты ж любишь баню!

— Орлова, скажи, что это такой грамотный развод на бабки! Если так, то скажи, сколько ты хочешь? Любую, сука, цену назови! Завтра же, нет, сейчас же переведу. Я никогда! Никогда раньше, до встречи с тобой, не вёл себя, как полный кретин. Почему с тобой все через жопу? — Макс рухнул в стоящее в углу кресло. Посидел секунд пять, пока до него доходила мысль: — Кстати!

Моронский поднял взгляд и с хитрым ленинским прищуром общупал им всклокоченную Соню.

Она пыталась заправить распахнутую блузку обратно в юбку и хоть как-то пригладить дыбом вставшие волосы, балансируя на одном каблуке, потому что второй пал героем в неравной схватке с ковром.

— Ты номером ошибся, — дунула Соня себе на лоб, поправляя на бёдрах юбку. — Я — дизайнер, а не девочка по вызову!

— И это самый большой проёб в твоей жизни! Ты бы преуспела! Из Дубая бы не выезжала. Или из Монако.

Соня захлебнулась накрывшей её волной возмущения. Стояла и хватала ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег.

Макс потёр лицо и устало опустил ладонь на расстегнутую ширинку брюк.

— Спасибо за бизнес-идею. Всегда хотела побывать в Монако, — процедила Соня.

Ни один мускул не дрогнул на его лице. Моронский смерил Соню своим мрачным взглядом с головы до ног, задержал его на ее губах и вернул к босой ступне. Наконец, зашевелился и медленно поднялся с кресла, придерживая брюки. Сунул руку в карман, достал ключ и шмякнул его на комод.

— Устал я что-то… — тон чуть смягчился, но Макс по-прежнему выглядел угрюмым. Он повернулся к Соне и посмотрел ей прямо в глаза, — Ключ! — он двинул его по столешнице комода к Соне. — Я не держу.

— Ты либо уходишь, либо остаёшься, — продолжил Моронский. — Но тогда всё, Соня. Всё. Просто предупреждаю, чтобы потом не было претензий… Любое твоё решение приму. Нет — так нет. Оставлю в покое. Да? Тогда ты — моя. Вся без остатка. Полностью. В моём распоряжении. Безусловно.

— Но… я…

— И без «но»! — перебил Моронский. — Просто «да» или «нет»!

Он подошёл к Соне, пальцами правой руки взял за подбородок, слегка надавив на щеки, повернул ее лицо к своему и настойчиво поцеловал в губы. Не грубо, но властно. Как будто, всё уже решил за неё. Потом отстранился, быстро, одним движением стянул с себя брюки вместе с трусами.

— Я в душ, — и на пути к двери, ведущей, вероятно, в ванную, бросил, не оборачиваясь, — я буду ждать там, Соня.

Она осталась в комнате одна. Ключ от свободы — вот он, лежал перед ней на комоде. Бери, иди. Никто не держит. И больше никаких моронских. Свобода. Разве не этого она хотела?

Соня протянула руку, дотронулась пальцами до холодного кусочка металла, все ещё ощущая на губах горячее дыхание Макса. Уйти? Остаться?

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

Уйти, значит сохранить своё достоинство, личность. Остаться — значит, раствориться в нём полностью, потерять себя в нём. Уйти — значит поступить правильно, как разумная девочка, потом всю жизнь гордиться этим. Может, даже внучкам рассказывать, какая бабушка молодец была, устояла. Остаться — значит в омут с головой сигануть. Остаться — значит пропасть в этом омуте навсегда. Сколько он будет играть с ней — не важно. Неделю? Месяц? Два? Для неё дороги назад, к прежней жизни, к прежней Соне уже не будет. Он наиграется и забудет. А она будет помнить его всю жизнь… каждый день, каждый час, каждое мгновение.