Сын помещика 7 - Никита Васильевич Семин

— Ну-ну, — хмыкнул я.

И вспомнив мальчишку-скрипача с рынка, напел мелодию «куклу колдуна». Федот нахмурил брови, пожевал губами, после чего стал прикладываться к инструменту. Позажимал пальцами клавиши. Попробовал раз-другой растянуть гармошку, чтобы выдать звук… Сестры уже начали ехидно улыбаться, как вдруг Федот резко кивнул сам себе и выдал… Почти точь-в-точь то, что я ему напел. Ехидные улыбки сползли с лиц близняшек. Да и я признаться был удивлен. И правда — самородок.

— Ну как, господин? — горделиво выпятил грудь Федот. — Чья взяла?

— Твоя, — медленно кивнул я, отдавая деньги. — И это хорошо.

— Нравится вам проигрывать? — удивился мужик, пряча купюру.

— Нет, хочу тебе одно дело предложить. Справишься — будешь перед офицерским собранием выступать. Чувствуешь уровень? Насколько большая ответственность?

— Эт чего мне делать-то надо? — насторожился народный музыкант.

— То, что ты умеешь — играть. Только не в одиночку, а еще с двумя музыкантами. Одну песню надо исполнить, и там лишь твоего аккордеона мало будет. Возьмешься?

Федот задумался. Мимика у него была живая, и можно по ней было чуть ли не его мысли читать. Тут и опаска была, и желание себя показать, и предвкушение от того, что станут его в господские дома звать, а не только на набережной выступать, как сейчас, придется.

— Что за песня-то? — после пары минут размышлений, спросил он.

— Хорошая песня. Про историю одной битвы. Если согласен, то собирайся — со мной пойдешь.

Еще чуть подумав, Федот лихо махнул рукой и повернулся к пацаненку, который был у него за плясуна.

— Максимка, пока свободен. Будешь нужон — найду тебя.

Тот молча протянул требовательно руку. Федот хмыкнул и достал горсть мелочи. Получив плату, малец тут же ускакал по своим делам.

— Я готов, господин, — повернулся ко мне Федот. — Куда идти?

Глава 14

18 сентября 1859 года

— Не то, — грустно протянул я.

Мы вернулись в мою съемную комнату с девушками и Федотом. И вот сейчас мужик сыграл мелодию «Петропавловска». Вот только… это было не то. Аккордеон задавал совсем иную тональность всей мелодии. Он был более гармоничным, не позволял делать «акценты». Грубо говоря там, где нужна была «точка», аккордеон делал «запятую». А вместо восклицательного знака у Федота получалось многоточие. И дело было не в игре самого мужика, а в устройстве инструмента. Аккордеон не мог заменить электрогитару. Вообще. Никак. И пока я не услышал этого вживую, слабая надежда у меня еще теплилась. Сейчас она пропала.

— Господин, — настороженно протянул мужик, — что не так? Скажите, я и по-иному могу сыграть.

— Дело не в тебе, а в нем, — ткнул я на аккордеон. — Не может он те звуки из себя выдавить, что мне нужны. И что может это сделать, я даже не представляю, — соврал я.

Но не так, чтобы и сильно. Не представляю — что из местных инструментов может мне помочь.

— Так вы попробуйте голосом напеть отдельный звук, а я уж подберу, — приободрился Федот, когда понял, что я его ни в чем не виню.

— Ну-у… — протянул я, — начало можно с помощью гитары сделать. Вот так примерно.

Я взял инструмент и дернул струну. Она задребезжала, правда и здесь не совсем подходящий звук получился.

— У северных народов вроде есть такой инструмент, на котором они струну дергают и она колыхается. Слышал, может? — посмотрел я на Федота. — Вот такое вначале мне нужно. На гитаре только очень приблизительно получается.

— Я понял, — сосредоточенно нахмурился мужик. — Знаю, у кого такой струмент есть.

— Да? — удивился. — Ладно, потом познакомишь. Хочу послушать — то ли получится или нет. Идем дальше…

Я попытался, как мог, объяснить ему на словах звучание электрогитары. Получалось откровенно плохо. По остекленевшим глазам и расфокусированному взгляду мужика и внимательно слушавших меня сестер это было отчетливо видно.

— Эх, — выдохнул я огорченно. — Вот потому я и не пишу музыку. Так, как в голове моей она звучит, не получится воссоздать. А как ныне ее делают — у меня уже не выходит.

Это я сказал уже для близняшек. Еще одна «закладка» на будущее для объяснения моих противоречивых «способностей» композитора.

— Но вы уж, господин, совсем не отчаивайтесь. Давайте, я еще раз спробую, — предложил Федот.

Было видно, что мужику не понравилось, что он что-то сыграть не может. Привык, что нет для него ничего невозможного.

— Ну, пробуй, — уныло протянул я.

— Только вы тут сами говорили, что одним струментом точно не обойтись. Так давайте подберем к вашей песне те моменты, которые лучше всего выйдут у меня. Другое вы гитарой сполните. А там и про барабанщика упоминали. Рано еще руки опускать. Все вместе, глядишь, и сдюжим.

— Ты прав, — встряхнулся я и усмехнулся.

Неужели я так плохо выгляжу, что мещанин решился мне советы давать, несмотря на мой более высокий статус? Мне-то это не мешает на равных говорить, смотря в первую очередь на ум и поступки, а вот местные сословную границу четко чувствуют и соблюдают. Но для себя я зарубку сделал — больше никаких песен, где используется электрогитара, я привносить в это время не буду, как бы мне этого не хотелось. Резать слух неправильное не «эталонное» звучание мне будет так, что зубы сводит. Вот как сейчас.

Долго с Федотом поработать мы не смогли. Время уже поджимало — пора было выдвигаться на встречу с Емельяном Савватеевичем и его знакомым барабанщиком. Попрощавшись с сестрами, мы с аккордеонистом двинулись в гости к Волошину.

Офицер меня уже ждал. Встретил чуть ли не с распростертыми объятиями.

— Роман Сергеевич, рад нашей новой встрече! — улыбался мужчина. — А это аккордеонист? — обратил он внимание на мужика с инструментом за моей спиной.

— Все верно. Федот. Наверняка вы его могли видеть на базаре или набережной.

— Как же, как же, — покивал головой офицер. — Было дело. Ну, проходите, не стойте на пороге.

В гостином зале уже находился еще один гость Волошина. Завадский Ульян Игоревич, как его представил мне Емельян Савватеевич, был мужчиной в годах. За пятьдесят лет уж точно, но военная выправка у него была как бы не сильнее выражена, чем у самого Волошина. Худой, чисто выбритый, с щеткой усов и твердым взглядом. Руки жилистые, а хват при рукопожатии очень крепкий.

Сначала мы поговорили о картине, которую Яков Димитрович уже успел показать некоторым офицерам, служащим в порту. Затем перешли на мою жизнь. Старику было интересно — чем я занимаюсь и почему не рвусь на военную службу. В целом мои аргументы он принял, но по глазам вижу