Зимняя война - Елена Крюкова

Мы дислоцировались в лесах, и хвойные дылды-сосны призывно гудели над нами, раскачиваясь под широким ветром, скрипя, как корабельные мачты. Мы вырыли и землянки наскоро, наспех, и траншеи выкопали в земле, чтобы было где спрятаться от танков, от пуль, от трассирующего, безумного огня. Танки, дочка!.. Разве от них спрячешься. Танк — это мощный, крупный зверь. Он если прет на тебя, так напролом. Груда железа, превращающая тебя в груду костей и кровавых лоскутьев. Ах, родная… И блиндажи, блиндажи. Будто в них ты спасешься, забудешься.

Подогнали множество черных грузовиков, и на них мы установили прожекторы, чтобы если вырвемся из лесов, освещать равнинные поля, просматривать насквозь глупый театр Войны. Парни-шофера матерились не переставая — для храбрости, это они так себя взбадривали, так возжигали свои колотом колотящие в ребра сердчишки… О, Стася, avec grand plaisire слушал я родную суровую, хлесткую речь — с запахом навоза, с духом проклятья! Да, мои ребята, мои солдаты посылали проклятья не только врагу. Еще и по себе, в себя ударяли: а мы-то что, раззявы, трусы, остолопы. Мы — не могли — остановить. А машина закрутила колесами, разве ее остановишь, мчит по дорогам, по бездорожью.

Бой начался, доченька! У нас и минометы тоже были. Хотя… конечно… оснащенье недостаточное, и у врага много больше оружья имелось, и разного, и новомодного, последних образцов. А мы… Та, моя, мертвая, Армия, на коняшках-вороняшках да с тачанками на тележных колесах, получше снабжена военной пищей была. Я все тщательно, умно продумывал… и Великий Князь Николай Николаич тоже… А нынче я снова тщедушный, безродный мальчонка; я — солдат; я — в гуще своего несчастного народа; и взвиваются, и разрываются надо мной осветительные снаряды — ослепительно, страшно, высвечивая всю душу — до конца. Так Бог задумал, сделать меня одним из… чтобы я понял, восчувствовал… ведь и наш Отец Небесный… Стасинька, помнишь… измученный, изнуренный Крестом, исходил всю нашу с тобой родную землю в рабском виде, благословляя, утешая…

Сто граммов спирта-то дали. А я, как на грех, захотел вдруг вина. Сжимаю автомат в руках и мечтаю: вот бы сейчас кьянти итальянского выпить, холодного, как железный автоматный ствол. Или капри. Или белого, чуть кисловатого вермута. Или марсалы. Если б я об этом мальчишкам сказал, они бы меня засмеяли. Ты, моряк недоделанный, Николка!.. — возопили бы они, — там вас, на кораблях, на Северном Морском Пути, что, только вином отборным поили?!.. и черной икрой насатыривали?!.. набивали вас крабами да севрюгою, как подушки?!.. то-то ты такой упитанный парнишка, мордочка у тебя мощная, что надо, только врага и отпугивать… и, ты знаешь, Стасинька, верь не верь — вот я там, в бою, нынче, и совсем молодой, юнец, без бороды… как тогда, когда на Восток, в Японию и Индию, мальчонкой ездил… А в Японии, дочка, слышишь, мне тогда как знак был. Меня по голове, по голому черепу, рубанул самурайской саблей один японский сумасшедший, самурай… бывший сегун. Я в коляске ехал, с братом Георгием, Греческим Принцем. А он подбежал, саблю занес… а глаза белые, дикие… как у бешеной собаки… и долыса брит… и рукава кимоно, ярко-красные, как кровь, шелковые, блестящие, болтаются чуть ли не до пят, по пыли волочатся… И рубанул, и я упал в коляске на руки брату… А сумасшедшего схватили. Он все кричал: я буду владыкой Полумира!.. Я, я, а не он!.. Я завоюю весь мир и сделаю в нем великое равенство людей!.. Шрам зарос, дочь… вот он, под волосами… ты его все любила в детстве щупать и лепетала: ах, Папа, у тебя под волосиками веревочка вьется…

Командир взвода приказал мне поднести ближе к передовой позиции ящики с толом. Я тащил ящик и думал: какой странный запах, пахнет луком, жареным луком, не иначе. Ребята зажали зубы, губы свели в ниточку. Кто каски надевал, а они, как громадные несуразные кастрюли, юношам велики. Кто напяливал шлемы, подшлемники летные — снега в армагеддонских лесах, мороз, уши щиплет. Обмундированье всякое сгодится. Какое Бог и командованье послали нам, парням, такое и пялим.

А тут еще лошади. Бедные лошади, зачем тут-то они, при таком характере боя. Как воздымется железный огонь — животину напрочь изничтожит. О, сейчас ведь иные бои, чем там, тогда… когда мой генерал Исупов… Ржут! Хотят нам ржаньем-рыданьем что-то сказать. Попросить о чем-то важном. Тварь бессловесная.

— Если мою лошадь ранят, Николай, — слышишь?!.. — пристрели ее. Немедленно пристрели! Мучиться не дай!

— Есть, командир!

Я ощупал на боку пистолет. А где наши танки?.. А вот танки, сгрудились в лощине. Железные чудовища. Как они непохожи на те, первые, английские, что я самолично видал там, в Могилеве. Как разрослись они, укрупнились, раздались в боках, как дебелая обожравшаяся железная баба. Там, внутри, — ребятишки. Милые. Все… родные мои.

— К орудиям!.. К бою!..

Господи, какой истошный крик. Кто это крикнул?! Неважно. Важно слушать команду и выполнять. Из выхлопных труб танков полетели золотые, красные искры в поднимавшуюся над лесом, над лощинами и логами, метель.

— А, запуржило!.. Врагу глазки снежком засыплет… Поослепнет малость… Тут мы его и накроем…

— Берегись, Серьга, как бы тебя самого не накрыло!..

— Ну разве что ель подобьют… и еловой лапой…

Фугасные, бронебойные орудия. Снаряды и пушки. Пушки волокли мужики по уже могучему в лесах, толсто лежащему снегу, и колеса вязли в сугробах, и солдаты отирали потные лица снегом, чтобы дотащить железяки к месту боя. А в ушах моих уже стоял устрашающий, глухой, как из подземья доносящийся, из Преисподней, танковый гул — это на нас шли, надвигались танки врага, и, ведь это правда, я еще не осознавал, но бой уже начался, и как сквозь сон я слышал командирский надсадный вопль:

— По танкам, слева… мать вашу!.. прицел десять, бронебойным — огонь!..

Прицел — ослепительная яркость. Прицел — круг Солнца. Ты ослепнешь, пока выстрелишь. Вращается гусеница. Вертится танковая башенка. Ведь это железо, человек. Ты должен его поразить. Зажечь. А железная корка крепка. Ты не прошибешь ее. Твой жалкий огонь…

— Парни!.. Заряжай!.. Снаряд!..

Стрелявший из орудья по вражьему танку солдат оглянулся на меня, таскающего ящики с взрывчаткой и патронами, и я увидел голубовато-белое, словно намазанное мертвенным мелом, неподвижное лицо — не лицо, а лик, утонченный летающей вокруг и в вышине, и рядом, и везде, Ангельской смертью.

И загорелись вражеские танки! И без перерыва бросал снаряды бедный, запыхавшийся белобрысый парень с рожей мятой, как пельмень, в клубящееся дымом, жадное жерло казенника. И мужчина и женщина обнимались под взрывами, в дыму и грохоте, в огне, — а это были всего лишь наш комвзвода и наша повариха Таня, и я ее называл Татой, в память о старшей сестре твоей, Стасинька, — и вражий снаряд попал прямо в них, и я видел, как кровавое переплетшееся, как пряди в косе, месиво повалилось на землю, на обагрившийся снег, — и грохот стоял вокруг такой, что я глох, уши мои не могли переносить мучительную боль, давящую, как чугунная плита, и я зажимал уши руками, и разрывы вставали надо мной, над солдатами огромными черными тюльпанами, черными розами… ах, дочь, какую я однажды черную розу преподнес несчастной Матушке твоей!.. я купил ее в Петербурге, у старого голландца, его предки дружили еще с Петром, прадедом твоим, и он выращивал из луковиц невероятные цветы… я дал ему за цветок — золото… и принес его твоей Матери… и она уткнула в розу лицо, и как нежна и свежа была ее розовая щека, капля жемчуга в мочке — на бархатно-черном, густо-кровавом фоне лепестков…

Мы поставили у пехотных траншей противотанковые ружья, но я как-то слабо верил в них. Разрывы тяжелых гаубиц грохотали. Черные тучи дымов застилали небо. «Стреляй! — мне кричал командир. — Стреляй!.. Сейчас каждый должен стрелять!.. Стреляй, не то…» Я побрел, побежал к орудию, опираясь на края брустверов. Вот оно, орудье мое. Огневая моя позиция. Я прилег, прицелился, выстрелил, и орудье выпалило, выплюнуло из себя смерть и откатилось, выбрасывая из казенника гильзы. Как холодно было, а стало немыслимо жарко. Я вспотел весь, Стасинька, весь — мокрый как мышь был, в три ручья по спине, под ватником, под гимнастеркой, пот тек: рекой Волгой скатывался, порожистой Ангарой… Стало вечереть. Перед моим взглядом, меж сосновых стволов, неподалеку, мотался зажженный кем-то фонарь «летучая мышь». Сейчас мы им дадим контратаку. Сейчас они у нас узнают, что такое шестиствольные минометы. А что это за зверь такой?!.. А вот, хоть ты и не апостол Павел, а будешь проповедовать на Войне про них. Это наше спасенье. Враг к Армагеддону не пройдет. Ляжем все здесь!

Села видел, браток, вокруг?.. все разрушены в крошево… лишь дым над развалинами вьется… а бабы… а детишки… их жгут, косят из пулеметов…

Отомстим!..

А командир молчит, помалкивает, что мин-то до конца боя может и не хватить. А патронов?! Вот Николка ящики таскает, таскает… вы что, ребятня, мните, что они — бесконечные?!.. А метель!.. А вечереет быстро… Ну и что! Поведем ночной бой. Какая метель завихаривает, солдатики!.. ежели так дело пойдет, она нас всех тут угробит… в лесах так и засыплет, похоронит… не выберемся…