Отец Иоанн (Крестьянкин) - Вячеслав Васильевич Бондаренко

Кем же был Иван Александрович Соколов на самом деле? Самозванцем, присвоившим себе высокий сан игумена? Юродивым с темным прошлым? Священником, пережившим падение и так и не сумевшим подняться? Или в нем уживались все эти личности сразу?.. Вряд ли это удастся установить точно. Нам важно, что в жизни о. Иоанна Крестьянкина И. А. Соколов, кем бы он ни был, сыграл положительную роль. Судя по сохранившимся свидетельствам, этому человеку действительно был присущ дар прорицания, что позволяло поддерживать образ «старца в миру». А тень на о. Иоанна его знакомство и общение с Соколовым бросить не может. Для чистого всё было чисто, и, вероятно, батюшка видел в Иване Александровиче то высокое, главное, что, безусловно, присутствовало в этом изломанном, грешном человеке…

С о. Иоанном Соколов познакомился в качестве «оптинского игумена». О нем батюшке рассказали прихожане измайловского храма. Желание познакомиться с оптинцем было, конечно, велико, но… в те годы за такового мог выдать себя кто угодно, в том числе и агент МГБ, собиравший данные о «церковниках». Поэтому о. Иоанн послал к незнакомцу «разведку» в лице своей духовной дочери, певчей измайловского храма Ольги Воробьевой. Составил для нее целый вопросник и долго наставлял — мол, если человек ответит на них так-то и так-то, то это подлинный старец, а если нет — то нет. Когда Ольга пробиралась огородами к домику в Филях, где жил Соколов, душа у нее от страха уходила в пятки. А Иван Александрович между тем стоял на крыльце домика и еще издалека с улыбкой сказал:

— Олюшка приехала, да сомневается. Не бойся, проходи, радость моя. А уж отец-то Иоанн, отец-то Иоанн — какие хитрые вопросы придумал!

Тут же пересказал оторопевшей Ольге все «проверочные» вопросы и добавил:

— А отец Иоанн пусть приезжает, благословляю.

Так и познакомились отец Иоанн и Иван Соколов.

Был Иван Александрович маленького роста, горбатым, сильно хромал — как он сам уверял, в юности, расшалившись, спускался с колокольни в Оптиной через две ступеньки и неудачно упал. Но основные свои увечья он приобрел много позже, во время странствований по ссылкам. Арестовывался он, как упоминалось, в 1927 и 1940 годах и возвращался почти инвалидом — с переломанными руками-ногами, без зубов, с выбитым глазом. Об этом глазе он только и вздыхал иногда: «Вот фонарь-то у меня один остался и светит плохо». Но это не мешало ему быть чрезвычайно проницательным человеком. «Придешь к старцу, и вдруг мгновенно тот озарит тебя светом, уже неземным, благодатным, он заглянет внутрь и начинает разговор. До сих пор приходишь в трепет от этого воспоминания», — говорил о. Иоанн Крестьянкин о своих встречах с «о. Иоанном Соколовым», без всяких сомнений называя его «профессором Небесной Академии».

У нового знакомого о. Иоанн тоже оставил по себе доброе впечатление. По воспоминаниям одной из духовных чад батюшки, как-то Соколов после ухода о. Иоанна высказался о нем так: «Дивный батя! Постник, как древние». А еще так: «Ой, всю жизнь будет крутиться, себя не жалеет». А в глаза звал его Ванечкой, наставлял по-своему, с приговорками: «Ничего не скажу, что я могу сказать, ведь я простой мужик-указник, так, плету кое-что…» (Люди, наверное, думали, что «оптинский игумен» говорит так по скромности, а это была чистая правда — он ведь и был «простым мужиком»…)

Обычно наставления Ивана Александровича Соколова были не всегда понятны тем, кто их получал. Он говорил, к примеру:

— Ванечка, будь посамолюбчивей.

Или:

— Ванечка, прошу и молю, не давай за всех поручительства.

Или:

— Ванечка, не будь везде хозяином.

Вот и гадай, что имеется в виду. После размышлений приходили ответы: «быть самолюбчивей» означало уделять хоть самое малое время себе, не разбрасываться временем и силами с чрезмерной щедростью; «не давать за всех поручительства» — быть осмотрительнее в высказываниях и поведении, ведь люди кругом разные, ручаться за всех нельзя. А пожелание «не быть везде хозяином» не затрагивало ли желание молодого священника, пусть неосознанно, следить за всеми процессами, происходившими в приходе, быть в курсе всего?..

Задал батюшка Ивану Александровичу и вопрос по поводу своего поступления в монастырь (видать, мысли о лавре все-таки не давали ему покоя, возвращались время от времени). И услышал в ответ взволнованно-неясное:

— Куда? В какой монастырь? Там нынче везде сквозняки.

Что имелось в виду под сквозняками, стало понятно уже совсем скоро.

…В 1969 году в келии о. Иоанна (Крестьянкина) в Псково-Печерском монастыре пятеро молодых людей встречались со старцем. Тогда была сделана запись удивительного рассказа о. Иоанна о самом себе. Говорил он отчасти иносказательно, в третьем лице, но нет сомнения в том, что речь шла о его собственном духовном опыте.

«Прошло только три года, как он принял сан, и благодать священства носила его на крыльях. Ежедневно спозаранку приходя в храм и приложившись к престолу, он бежал к большому распятию, у которого изливал просьбы за себя и за всех, с кем сводила жизнь. В один из дней, по обыкновению припав лбом к стопам Спасителя, он услышал от Креста вопрос:

— Можешь ли ты любить Меня, как они?

Порывисто вскочив, священник обернулся. Храм был пуст, но вокруг Креста Христова, обступив его, стояли кресты разных размеров. Не возьмусь передать, что произошло в сердце собрата. Взмолившись, он впился взором в лик Спасителя. Крест безмолвствовал.

Память об увиденном тревогой преследовала его целый день. К вечеру он добрался до старца-духовника. Это был монах, уже прошедший лагерные мытарства, живой преподобномученик (имеется в виду И. А. Соколов. — В. Б.). Рассказывать о случившемся подробно не пришлось.

— Что ответило Господу твое сердце? — прервал повествование вопрос старца. Только тогда священник поверил, что увиденное было не обольщением. Через короткое время видение повторилось с той лишь разницей, что на некоторых крестах были люди, дорогие его сердцу, погибшие в революционное лихолетье. Сердце батюшки сжалось от страха и жалости к ним и к себе. И вопрос, снова прозвучавший с Креста:

— Любишь ли ты Меня, как они? — опять остался без ответа.

Время шло. Мучительно болела душа за измену священной памяти отцам, за свое малодушие.

Всё навязчивее, всё ближе подступали и страхования. Враг бесчинствовал помыслами. Оставаясь в храме один, он в изнеможении лежал у Распятия. Всё тщетно. Освобождения не наступало. Мрак полонил душу.

Но однажды, уже почти повергнутого в отчаяние, прямо в алтаре его обступили кресты с вознесенными на них страдальцами. Лиц он не узнавал, но они сияли так, что больно было смотреть, видел только протянутые к нему руки и чувствовал ток благодатной силы, изливающийся в его изнемогшую в искушении душу. Батюшка опрометью бросился в храм к Распятию Спасителя и, не дожидаясь вопроса, рыдая, взмолился:

— Господи,