ЗАТЕМ - Сосэки Нацумэ

— Если придёт Хираока, пусть подождёт немного, скажи, что я скоро вернусь, — бросил он Кадоно, выходя из дому. По дороге в букинистическую лавку Дайскэ всё время щурился от палящего солнца.

— Вчера я просил вас зайти ко мне посмотреть книги на продажу, но обстоятельства изменились и я решил повременить.

Обратно, чтобы не идти по жаре, Дайскэ сел на трамвай.

У дома он заметил коляску рикши. В прихожей аккуратно стояли ботинки. Дайскэ и без предупреждения Кадоно понял, что приехал Хираока. Отерев пот и переодевшись в свежевыстиранный халат, он вышел в гостиную.

— Ты посылал за мной, — сказал Хираока. Несмотря на жару, он был в костюме и усиленно обмахивался веером.

— Извини, что в такую жару… — вежливо сказал Дайскэ, чтобы как-то начать разговор.

Они побеседовали о погоде. Дайскэ не терпелось справиться о здоровье Митиё, но он никак не мог решиться. Наконец запас формально-вежливых фраз иссяк, и надо было приступать к делу. Притом не кому-нибудь, а именно Дайскэ, потому что он приглашал Хираоку для разговора.

— Я слышал, Митиё-сан больна.

— Угу. Я даже на службе не был несколько дней. И тебе не ответил, как-то запамятовал.

— Это неважно, лучше скажи, как Митиё-сан, она очень плоха?

Хираока ответил как-то неопределённо, что, дескать, не очень плоха, но в общем самочувствие скверное. Оказалось, что на следующий день, после того как Митиё в самую жару делала покупки и по дороге заходила к Дайскэ, она собирала Хираоку на службу и только было взяла его запонки, как вдруг упала в обморок. Хираока испугался, стал хлопотать возле жены, но через несколько минут она сказала, что ей легче, чтобы он шёл на службу, даже улыбнулась. Вид у неё и в самом деле стал лучше, хотя с постели она не вставала, и Хираока перед уходом велел ей, если снова станет плохо, вызвать врача, а в случае необходимости позвонить ему в редакцию. Домой он вернулся поздно, и Митиё, сославшись на недомогание, сразу легла. На вопрос, что с ней, она так ничего и не ответила толком. Утром она проснулась с каким-то болезненным цветом лица. Хираока тотчас же вызвал врача. Доктор выслушал сердце, нахмурился, сказал, что обморок случился из-за малокровия, и нашёл у неё сильное нервное истощение. И хотя Митиё всячески успокаивала мужа, уговаривая пойти на работу, он, разумеется, остался дома. На второй день вечером Митиё вдруг расплакалась и сказала, что должна просить у него прощения, а за что — это ему скажет Дайскэ, пусть он пойдёт и спросит. Вначале Хираока но принял её слов всерьёз, отнеся их на счёт расстройства нервов. Он, как мог, утешал её, просил не волноваться, но когда и на третий день она повторила свою просьбу, Хираока призадумался. А тут ещё явился за ответом Кадоно.

— Между просьбой Митиё и твоим письмом существует какая-нибудь связь? — Хираока вопросительно посмотрел на Дайскэ.

Дайскэ испытывал глубокое волнение и не сразу нашёлся что ответить, до того неожиданным и простодушным показался ему вопрос Хираоки. Дайскэ даже покраснел слегка, что с ним редко случалось, и опустил глаза. Но очень скоро к нему вернулось самообладание, и он сказал:

— Я знаю, за что Митиё хотела просить у тебя прощения, поскольку именно об этом и намерен вести с тобой разговор… Мой долг сказать тебе всю правду, и я прошу тебя во имя нашей прежней дружбы помочь мне выполнить его.

— Слишком торжественное начало, — сухо заметил Хираока.

— Нет, я хочу высказать тебе всё напрямик, без предисловий, чтобы ты не думал, будто я оправдываюсь. Дело это серьёзное, оно, пожалуй, повлечёт за собой нарушение общепринятой морали, и, если в ходе разговора ты рассердишься и перебьёшь меня, я окажусь в трудном положении. Так что, прошу тебя, наберись терпения…

— Ну, говори же, что случилось! — Движимый любопытством, Хираока в то же время всё больше хмурился.

— А уж потом я с полной смиренностью выслушаю что бы ты мне ни сказал, — закончил Дайскэ свою мысль.

Хираока молчал, сквозь очки пристально глядя на Дайскэ широко открытыми глазами. Солнце жгло немилосердно, его раскалённые лучи уже достигли веранды, но ни Дайскэ, ни Хираока жары не замечали.

Слегка понизив голос, Дайскэ подробно обрисовал все перемены в отношениях супругов Хираока с момента их приезда в Токио. Хираока, плотно сжав губы, с жадностью ловил каждое слово, каждую фразу. Дайскэ говорил чуть ли не час. По Хираока его не перебивал, лишь задал несколько коротких вопросов.

— Таково истинное положение вещей, — в заключение сказал Дайскэ. У Хираоки вырвался не то вздох, не то стон, и Дайскэ почувствовал, как тяжесть камнем легла ему на сердце. — Ты вправе сказать, что я тебя предал, что, как друг, поступил подло. И мне нечего возразить. Я виноват.

— Выходит, ты и сам считаешь, что поступил скверно?

— Разумеется.

— Но продолжаешь в том же духе? — В тоне Хираоки зазвучали напряжённые нотки.

— Совершенно верно. И поэтому с открытым сердцем приму любое наказание, которому ты нас подвергнешь. Моим долгом было рассказать тебе всё начистоту, а уж ты придумай кару!

После недолгой паузы Хираока совсем близко наклонился к Дайскэ:

— И ты полагаешь, что в мире существует способ, с помощью которого можно восстановить поруганную честь?

Дайскэ не ответил, и Хираока продолжал:

— Здесь всё бессильно: закон, наказание — ничто не поможет!

— Значит, говоря о восстановлении чести, ты имеешь в виду нас троих?

— Вот именно!

— Но для этого необходимо, чтобы у Митиё изменились чувства и она полюбила тебя вдвое сильнее прежнего, чтобы ко мне она почувствовала отвращение, словно к змее или скорпиону. Может быть, тогда в какой-то мере ты будешь отомщён.

— И ты в силах добиться этого?

— Нет, — отрезал Дайскэ.

— Считая собственное поведение безнравственным, ты тем не менее собираешься и дальше поступать так же и довести дело до крайности?

— Возможно, в моих рассуждениях есть противоречие. Но оно, в свою очередь, основано на противоречии между супружескими отношениями, освящёнными законом, и чувствами самих супругов, так что тут ничего не поделаешь. Единственное, что в моих силах, это просить у тебя прощения, как у законного мужа Митиё. Что же до моих поступков, то хочу тебя заверить, что они вполне логичны.

— Ты, видимо, считаешь, — Хираока несколько повысил голос, — что законы общества бессильны помочь супругам наладить отношения?

Дайскэ с участием посмотрел на Хираоку, у которого вдруг стало мягче выражение лица.

— Видишь ли, Хираока-кун, с точки зрения общества дело это первостепенной важности, поскольку здесь затронута честь мужчины. И ты, не чуждый таких убеждений, разумеется, готов отстаивать свои супружеские права, нужны они тебе или не нужны. Не горячись, вспомни студенческие времена, когда нас с тобой ничто не разделяло, и выслушай меня внимательно. — Наступило молчание. Затем Дайскэ выпустил струю дыма и тихо, но решительно проговорил: — Ты никогда не любил Митиё-сан.

— Ну, это…

— Это, разумеется, не моё дело, но я не мог не сказать. Сейчас всё решает твоё отношение к Митиё-сан.

— Ты способен отвечать за свои поступки?

— Я люблю Митиё-сан.

— И считаешь себя вправе любить чужую жену?

— Что поделаешь. По закону Митиё-сан принадлежит тебе. Но она человек, и нельзя владеть ею, как вещью, даже её сердцем! Она сама вольна выбирать, кого ей любить, кого не любить. Права мужа на её чувства не распространяются. Его долг сделать всё, чтобы жена не полюбила другого.

— Положим, я действительно не любил Митиё, как ты и рассчитывал, — едва сдерживаясь, начал Хираока, сжимая кулаки. Дайскэ ждал, пока он закончит фразу.

Но Хираока вдруг спросил:

— Помнишь, что произошло три года назад?

— Три года назад ты женился на Митиё-сан.

— Верно. А при каких обстоятельствах, ты не забыл?

Мысли Дайскэ сделали резкий скачок в прошлое. Словно факел во тьме, блеснули воспоминания.

— Ты сам, первый, предложил сосватать мне Митиё.

— После того как ты признался мне, что хочешь на ней жениться.

— Я помню. И до сих пор благодарен тебе.

Некоторое время Хираока сидел в задумчивости, потом снова заговорил:

— Помню, как однажды поздним вечером мы с тобой шли в направлении к Янака. Недавним дождём сильно размыло дорогу. От музея мы, беседуя, дошли до моста, где ты участливо сказал, что хорошо меня понимаешь.

Дайскэ молчал.

— Именно тогда я подумал, как это прекрасно иметь преданного друга. Всю ночь я бодрствовал, исполненный радостного волнения, и уснул, лишь когда зашла луна.

— Такое же радостное чувство было и у меня, — точно во сне, отозвался Дайскэ.

Но Хираока резко его перебил:

— Стоило ли принимать во мне участие, быть посредником между мною и Митиё, чтобы сейчас затеять столь скверную историю? Уж лучше бы ты тогда остался равнодушным к моему признанию. Какое зло я причинил тебе, что ты мне так жестоко мстишь?