Жертва судебной ошибки - Эжен Сю

Умоляю тебя, Жозеф, не изменяй своего решения; признаюсь, я не смогу теперь видеться с Анатолем: у меня будет сжиматься сердце от страха.

— Вы оба правы, — сказала Элоиза, — и мы с мужем настоятельно советуем вам поступить так. Стойте твердо на вашем решении.

— Да, Жозеф, не принимай его. Если он изменится к лучшему — другое дело. Но во всяком случае не видайся с ним, пока я не скажу, что можно опять завязать отношения. Говорю это в твоих же интересах.

— Я слепо верю тебе, мой друг. Мария — также. И мы послушаем тебя, будь спокоен.

— О, от всего сердца и с благодарностью. Ну, Жозеф, прощайся с г-жой Бонакэ.

— Я выйду с вами, — сказал доктор, — надо сделать последнюю попытку и открыть, где он живет. Он говорил, что у него было назначено нынче утром важное свидание с другом его посланника. Быть может, я там узнаю его адрес. Элоиза, где отель де Морсен?

— Улица Варен, № 7. Узнайте также, по каким дням теперь принимает княгиня: ведь мы хотели сделать ей визит в ближайший приемный день.

Супруги Фово дружески простились с Элоизой и пошли домой. Доктор отправился в отель де Морсен и обратился к прислуге за адресом Анатоля, но безуспешно, потому что никто еще не знал, что Дюкормье стал секретарем князя. Доктору сказали, что княгиня на следующий день дает большой вечер. Вернувшись, Жером условился с женой сделать завтра свадебный визит в отель де Морсен.

XXIV

На следующий день у открытых ворот ярко освещенного отеля де Морсен стояли два конных полицейских. Только экипажи посланников и министров королевского правительства (как тогда говорили) имели право въезжать в огромный двор отеля и оставаться там. Пробило половина одиннадцатого. Нескончаемый ряд карет с гербами медленно въезжал во двор; экипажи поочередно останавливались у подъезда дворца. Множество лакеев в парадных ливреях толпилось в швейцарской. Гости поднимались на первый этаж (где были приемные покои) по великолепной лестнице из белого мрамора, с золочеными перилами; красный бархатный ковер наполовину покрывал ступени; ярко освещенная лестница была уставлена апельсиновыми деревьями и цветущими камелиями.

В огромных, убранных с пышностью гостиных уже собралось многочисленное общество: цвет старой французской аристократии, дипломатический корпус и почти вся иностранная знать, проживавшая в то время в Париже. Были также и многие министры. Князь де Морсен, пэр Фран-ции, несколько лет тому назад соблаговоливший принять пост посланника, теперь надеялся стать во главе министерства, а поэтому должен был принимать и министров. Эти бедняги чувствовали себя потерянными в обществе, с которым не имели никаких отношений, и бывали в доме князя только из политического приличия. Раскланявшись с княгиней, эти Тюрго и Сюлли обыкновенно обменивались с князем несколькими ничего не значащими замечаниями насчет важной новости дня (как они выражались на своем парламентском жаргоне); потом на минуту заглядывали в го-стиные и отправлялись в галерею, где для пущей важности с гордой осанкой рассматривали окна и цветы, а затем старались исчезнуть пораньше, причем до их ушей нередко долетали такого рода разговоры:

— Скажите, милый друг, что это за толстяк в черном целых пять минут рассматривает гардину? Что он нашел в ней любопытного?

— Без сомнения, комнатный лакей; вероятно, заметил, что она разорвана.

— Полноте, разве у лакеев княгини могут быть такие ужасные манеры! Да и видно, что он не из здешней прислуги, у него в руке шляпа.

— Да, правда. Но кто же это может быть?

Или еще:

— Кто этот желтый человечек в адвокатском воротнике? С ним никто не говорит. Смотрите, он протягивает гадкий нос к этим прелестным цветам. Какой глупый! Вероятно, он думает, что они пахнут.

— А! Понимаю: эти два незнакомца — министры. Несчастный Морсен обязан принимать министров!

— Вот до чего нас доводит честолюбие!

— Но в таком случае отчего же правительство этих господ не даст им какой-нибудь особый орден или большую ленту, чтобы их отметить? Это бы хоть немного мешало им походить на принаряженных разносчиков фруктовой воды.

— Конечно. Этого требует вежливость к людям известного круга, которые принуждены пускать в свой дом подобную шушеру!

Жалкие министры выслушивали наглые насмешки со злобой и завистью к неисправимой надменной аристократии; они боялись ее, унижались перед ней и своей трусостью увеличивали ее значение.

Вечер был в полном блеске. Наблюдатель заметил бы, что общество разделилось на три кружка или, если хотите, на три двора, и в каждом царила своя королева.

В большой зале царила княгиня де Морсен, восседая па диване. Наиболее важные в глазах княгини дамы поочередно садились рядом с ней. Сзади нее на своем обычном месте на складном стуле помещался верный кавалер де Сен-Мерри; он фамильярно облокотился на спинку дивана и вместе с княгиней чувствовал себя центром кружка. Несколько дам в креслах и мужчины стоя расположились вокруг них. Партия княгини состояла исключительно из ее старинных друзей и подруг, не хотевших в чем бы то ни было присоединиться к новому правительству, как это сделал князь. По своим мыслям и правилам, по неподвижным аристократическим преданиям, эта партия представляла из себя маленький кабинет. Здесь жили воспоминаниями об эмиграции, о любовных и рыцарских похождениях милых принцев; мечтали о том, как отважные рыцари, прусские и австрийские офицеры, изрубят в куски республиканскую армию и тогда наступит реставрация, которая избавит Францию от ужасной мещанской половинчатости. Здесь все восхваляли друг друга, а женщины говорили о его высочестве графе де Шамборе с героическим воодушевлением, похожим на мистическую страсть, какую испытывают монахини к своему духовнику.

Молодежь убегала как от чумы из этого скучного «Кобленца» и, поздоровавшись с княгиней, спешила в голубую гостиную, где царила молодая герцогиня де Бопертюи. Сюда принадлежали самые блестящие женщины. Здесь предметами разговора были: Опера, новые романсы, музыка, охота, лошади и, в особенности, любовные связи. Ядовитая клевета, злословие, все скандальные открытия о разрыве или о новой связи такой-то с таким-то принимались с восторгом. Здесь даже не гнушались подолгу разговаривать о непристойных женщинах, разумеется, о самых модных. И в этот вечер все говорили вполголоса (для того, конечно, чтобы новость пошире распространилась) о том, что две дамы из общества после маскарада в Опере поехали со своими любовниками ужинать с некой девицей Моро, так называемой «Козочкой». Эта особа, как говорили, славилась оригинальным умом и бесшабашной веселостью. Рассказывали даже, что «Козочка» спела несколько непристойных песенок, и любопытные великосветские барыни прослушали их, целомудренно скрывая лица под масками в продолжение всего ужина. Подобные скандальные новости побуждали каждого по мере сил прибавить и