День поминовения - Наталья Баранская

Лора ушла из дому — одна, без Лили. Лиля решительно не хотела уходить с матерью, она уже взрослая, может сама решать свою судьбу, а семья ее тут — с отчимом и сестрой. Обе девушки учились на медицинском, вместе хозяйничали, заботились, чтобы в доме было чисто, уютно, учились готовить. В этом доме все держалось на крепкой дружбе и любви. Семен Иосифович, пережив разрыв с Лорой, должен был признаться, что без нее жизнь спокойнее.

А Лора, перетерпев года два бездомности, случайной малоинтересной работы, в конце концов получила комнату, устроилась редактором в издательстве. Родной ее Киев возрождался, рос, хорошел, как и должно столице большой республики. Время от времени Лора печатала в газете “Комсомольское знамя” небольшие заметки. В этой газете когда-то печатался с успехом Лева и временами Лора. Газета тогда называлась “Сталинское племя”,— но меняются времена, переименовываются улицы, газеты, уходят одни, приходят другие люди. Лоре надо было тоже начинать сначала, она ждала, когда на нее нахлынет былое страстное желание писать статьи, очерки, когда ее подхватит сильная тема, в которую можно уйти с головой.

Сейчас Лора ехала к местам крупных боев, определивших окончательно наш перевес в Отечественной войне, нашу Победу. Она знала: Лева погиб не здесь, не в этой земле покоятся его останки. Но здесь, верилось, найдет она свою тему, которой будет служить все оставшиеся годы. Эта тема — борьба за мир. Она вырастает из великого множества солдатских могил, из страданий и потерь. Она уже видела женщин, вышедших на улицы в городах разных стран со знаменами и транспарантами в руках, женщин, проклявших войну и требующих мира — для всех и навсегда.

Лору тянуло к масштабной публицистике, общественный нерв опять трепетал в ней. И она чувствовала: Лева с ней, как тогда, в юности.

Ей хотелось написать о солдатских могилах, о вдовах, которые едут к этим могилам через много лет после конца войны, хотелось бить тревогу, навсегда уничтожить войну.

В пути она вспоминала свою жизнь, и Лева, казалось, ехал вместе с ней. Никогда она не чувствовала себя так близко к нему, как сейчас. Она его видела: глаза блестят, вьющиеся волосы рощей стоят над высоким лбом, он торопится, он бежит, ему всегда некогда,— не ее ли это отражение, не его ли воплощение в ней?

ПИСЬМО В СЕРОМ КОНВЕРТЕ 

Мария Николаевна  

Февраль 1943 г.

Дорогая, не пугайся, получив эти каракули: пишу левой, в правую ранен, совсем легко, в предплечье, навылет. Я в медсанбате, дадут несколько дней, но до вас не доберусь, далеко. Не огорчайся, родная... Ночью искал звезду, с которой ты говоришь. Прошу тебя, не торопись в Москву — будет трудно с детишками, голодно. Устал писать, кончаю. Скоро заживет правая, напишу много. Пока обнимаю одной левой, но крепко. 

Дождались весны. Солнце быстро растопило снег, проклюнулась свежая травка, набухли почки на черемухе. Дружная спорая весна — уже радость. А еще и радостное известие: наши войска освободили Вязьму, большая победа — выбили немцев из укрепленного района. Москвичи начали поговаривать о возвращении. Из интерната забрали нескольких ребят, и вояку Жарбица, и Люсю Лисичку. Маше так хотелось домой. Старый Пылаев вернулся в Москву сразу после сталинградской победы, семью оставил в Казахстане.

Матрена Михеевна уговаривала: “Куда тебе с двоима-то? Живи! Али тебе так уж у нас плохо? Огород посадим, я тебе грядок дам да еще под картошку делянку в степи. Овощи свои будут. Молочка давать начну поболе, как Чернуха прибавит на летней траве. Огурцов грядку заложим на навозе, твою лично”.

Маша благодарила, кивала согласно — да, да. Овощи — это хорошо, свекла, морковка, полезно, лук, петрушка, всякая зелень, хорошо, вкусно. А сама думала, как бы получить пропуск в Москву. В Москве увиделась бы она с мужем. Думала о пропуске, но копала огород вместе с девчатами, ладила грядки. Ребята вылезли под солнце, сновали туда-сюда. Катенька помогала, а Митяшка убегал, надо было следить, чтоб не сунулся в речку, берег крутой, и с Мишкой, теленком, у них был уже бой. Мишка тоже бегал, радуясь весне, взбрыкивал, бодался, жевал белье, висящее на веревке.

Господи, как хорошо-то — солнце, тепло, птицы поют, Вязьму отбили, мама нашлась... Домой бы уехать поскорее.

И думалось порой: какая несправедливость — все детям, детям, для детей. Два года они с мужем не виделись. Хоть бы встретиться на один день, наговориться, обнять, отогреть душу, надышаться, наглядеться. Нет, ничего нельзя. Нельзя ничего желать для себя. Все им, только им. Вот и заехали за тысячи километров, за много дней военного трудного пути. Не доехать, не добраться друг до друга. Он приезжал в Москву после ранения, жил дома несколько дней. Он был там, она — здесь.

 Март 1943 г.

Сегодня, 13-го утром, ты услышала по радио об освобождении города Вязьмы. Слова “первыми ворвались в город части полковника Петерса” — это о нас (зачеркнуто)... одни развалины. Рассказы жителей страшны, еще ужаснее картины. Писать об этом невозможно. И раньше видел немало зверского, но такого систематического уничтожения города и его населения не встречал. Методическое, с немецкой тщательностью проведенное зверство.

В последних боях потерял многих друзей. Все это удесятеряет силы. Дни идут в каком-то непрерывном горении, сутками без сна. Так много всего: врывался в деревни, брал в плен, проводил митинги, приветствовал встречающих. Хочется не идти, а лететь вперед... Впереди еще Смоленск, Минск, много еще нашей земли, страны. Прости, что так бессвязно, очень устал. Писал ли тебе, что я награжден медалью “За отвагу”?

...Самое страшное на войне не война, а зверства немцев. Жгут деревни дотла, до последнего сарайчика. Жгут людей — сгоняют из нескольких деревень в одну, в просторные избы и поджигают. Вот сейчас недалеко от меня, в сожженной деревне, лежат 132 обуглившихся трупа мирных жителей — женщины, старики, дети. Молодых, здоровых угоняют, а если не успевают, по дороге расстреливают. И детские трупы в колодцах. Видел сам. Непостижимо, что делают люди. Неужели это люди?.. Эту войну мы все воспринимаем как свою кровную личную обиду. ...Простить нельзя, забыть нельзя. Нам предстоит еще пролить много крови и пота, но самое страшное позади. Впереди победа, которую мы завоевываем упорно, настойчиво...

...Как хорошо жить! Но жить гордым, смелым, мужественным. Совсем особое чувство гордости, когда идешь по земле, отвоеванной у фашистов. Это священная земля, наполненная кровью, и от сознания этого природа кажется еще торжественней, прекрасней, каждый листок на дереве приобретает невиданную ценность...

...Только теперь я понял по-настоящему, что значит Куликово поле, Бородино, Малахов курган, слова наполняются новым смыслом.

...Спешу поделиться с тобой большой радостью — меня наградили орденом Красной Звезды.

...Каждый день жизни для меня представляет необыкновенную ценность. Нигде, как на войне, нельзя так ценить каждое мгновение... 

Шло лето, грело солнце, повеселели, посмуглели дети — целый день на воле. Мария Николаевна брала Катю, когда ходила с интернатскими в сопки. Так называлось предгорье — мягкие травянистые холмы, богато осыпанные дикой клубникой. Подниматься выше и заходить в лес Фаина Фоминична строго запретила: в лесу водятся медведи, а теперь, когда обокрали чулан при кухне, стали говорить о лихих людях — бандитах или дезертирах, которые прячутся в лесу.

Овощи на огороде росли необычайно быстро: уже дергали морковку, молодую свеклу, ели сладкий горох, все кушанья посыпали зеленью — петрушкой, укропом.

Мария Николаевна списалась с матерью: та приедет в начале осени. Матрена Михеевна встретила это известие сумрачно. Она привязалась к своим квартирантам, особенно к ребятам, заботилась, но любила и покомандовать — запросто, по-матерински. А как теперь будет? Да и тесновато в их небольшом доме. “Может, подыщете себе другую квартеру”,— сказала она, внезапно переходя на “вы”. Маша только ахнула в ответ. Она не могла представить жизнь без Михеевны, они просто приросли к ней. Что делать? Через два дня хозяйка сказала: “Ладно, над матерью не мудри, пусть едет, авось уживемся”. Но Аглая Васильевна была очень слаба, ее отправили на долечивание в санаторий.

От Николая давно не было писем. Маша была уверена: он участвует в большом жестоком сражении, которое началось пятого июля под Курском. Писем ждать не приходилось.

“Спаси, сохрани, помилуй”,— молила Мария Николаевна яркую звезду, глядя ночью в окно. Звезда мерцала под Машиным взглядом, тонкие лучи вспыхивали и гасли, будто отвечали, пытались что-то передать. Но Маша не понимала этих знаков.

Лето шло к концу, приближалась осень, Маша готовилась к новой алтайской зиме. Огород обещал хороший урожай, овощей было не так много, но каждый овощ удивлял своим размером и весом. Договорились с дедом Харитоном о меде, в обмен на костюм Николая. Хозяйка обещала топленого масла.