Мое преступление - Гилберт Кийт Честертон

– Если бы вы знали хоть малую толику правды о «Банке Кастервилля и графства», то поняли бы, что никто и ничто не пошатнет его дела!

Полковник Граймс сопроводил своих приятелей к выходу из банка, а затем со своеобразной благожелательной властностью завел их в ресторанчик.

Сам же он стрелой помчался разрешить свою проблему и озадачить ею второго мирового судью, старого юриста и по совместительству его старинного приятеля по фамилии Уикс. Иногда тот помогал полковнику, разъясняя ему теорию права. Инспектор Бельтайн и отец Браун остались дожидаться его в ресторане и с торжественными лицами созерцать друг друга.

Дружелюбно улыбаясь, отец Браун спросил:

– Я попаду пальцем в небо, предположив, что вы чем-то несколько озадачены?

– Да не то чтобы озадачен, но… – Инспектор поморщился. – С банкиром все достаточно ясно. Просто когда ты хорошо знаком с человеком, то испытываешь странные ощущения, если он внезапно становится сам на себя непохож. Среди всех сотрудников полиции полковник всегда был наиболее молчаливым и держащим свои секреты при себе. Как правило, он даже самым приближенным коллегам не рассказывал, что у него на уме в тот или иной момент. Тогда зачем полковник остановился посреди людной улицы и во весь голос сообщил социально опасному элементу, что собирается устроить облаву в его магазинчике? Я уж не говорю о том, что вокруг собрались зеваки и развесили уши. Так какого черта он рассказал этому проклятому бандиту, что собирается обыскать магазин? Почему просто не взял да и не обыскал?

– Ответ очевиден: он не собирается обыскивать магазин, – сказал отец Браун.

– Тогда зачем кричать на всю улицу, что собирается?

– Я полагаю, для того, чтобы весь город мог всласть посплетничать по поводу его визита к гангстеру и не заметить визита к банкиру, – ответил отец Браун. – Единственными всерьез значимыми для полковника были те последние слова, которые он сказал банкиру: полковник хотел узнать, как тот на них отреагирует. Но если о банке уже ходят хоть какие-то слухи, то стоит старшему констеблю туда зайти, как все городские сплетники встанут на дыбы. Ему потребовался обычный, не вызывающий пересудов повод для того, чтобы зайти туда, и вряд ли подвернулось бы что-либо лучше, чем просьба к двум мировым судьям подписать обычный ордер. Воистину, в этом деле полковник проявил настоящий полет фантазии!

Инспектор Бельтайн пристально уставился на собеседника поверх столешницы и наконец требовательно воскликнул:

– Что, во имя всего святого, вы имеете в виду?

Священник ответил ему:

– Я имею в виду, что полковник, возможно, не слишком заблуждался, называя браконьера феей. Или все-таки призраком?

– Вы что, хотите сказать, что Граймс выдумал убитого егеря и сбежавшего заключенного? – Полковник недоверчиво покосился на отца Брауна. – Уверяю вас, он давно уже рассказал мне об этой истории. Обычная полицейская рутина.

– Ну, настолько далеко я не зайду, – безразлично пожал плечами отец Браун. – Конечно, в этих краях наверняка что-то случилось, но то происшествие не имеет ничего общего с происшествием, которое нынче расследует Граймс. А лучше бы имело.

– Почему вы так считаете? – поинтересовался собеседник.

В серых глазах отца Брауна безошибочно читались серьезность и искренность. Он поглядел прямо на инспектора и заявил:

– Потому что происходящее вне моей компетенции. Как только я осознал, что мы охотимся не за обычным убийцей, а за мошенником-финансистом, мне стало совершенно ясно: происходящее вне моей компетенции. Видите ли, я до сих пор не совсем понимаю, как умудрился приложить руку к некоторым из детективных расследований, но почти весь мой опыт касается обычных убийц. При этом убийства – это почти всегда нечто очень человеческое и личное, а современному мошенничеству попущением свыше дозволено стать совершенно обезличенным. Это не секрет: оно анонимно, все это признают. Даже умирая, вы можете мимолетно разглядеть лицо человека, который вонзил в вас нож. Но вы можете прожить долгую жизнь, однако так и не разглядеть лица того, кто вас обворовывает. Первым распутанным мною делом была маленькая личная вендетта: один человек отрубил другому голову и приставил взамен другую. Хотелось бы мне вернуться в те времена, к маленьким уютным идиллиям, подобным описанной! Вот в них я обычно компетентен.

– Да уж, картина весьма идиллическая! – заметил инспектор.

– Ну, как бы там ни было, но эта картина отражала индивидуальность, – откликнулся священник. – В этом она отличалась от безумной чиновничьей волокиты в делах финансовых. Чинуши не способны лишить головы, но вполне способны решением какой-нибудь комиссии или исполнительного комитета лишить горячей воды, лишить взносов или дивидендов. Или же вернемся к описанному мной случаю: хотя к одному телу и можно приставить две головы, однако всем известно, что на самом деле у человека не может быть двух голов. А вот у фирмы вполне может быть два лица, две головы – да хоть с полсотни голов! О нет, оставьте меня разбираться с убитым егерем и убийцей-браконьером! Уж о них-то мне вскорости будет известно все! Но, на мою беду, очевидно, что вряд ли они когда-либо существовали.

– Ну что за чепуха! – воскликнул инспектор, стремясь разрядить сгустившуюся атмосферу. – Говорю вам: Граймс упоминал о них ранее. Скорее уж я бы предположил, что браконьера так или иначе вскорости должны были освободить. Разумеется, он прикончил егеря с исключительной жестокостью, забив того прикладом ружья, но у него имелась причина: он счел, что егерь отбирает у него хлеб насущный. По правде говоря, егерь тогда и впрямь сам собрался браконьерствовать. Соседом он был не из лучших и своими действиями действительно спровоцировал браконьера. По крайней мере, так гласит один из неписаных законов.