Перед разгромом - Н. Северин

Его слушательница бледнела и краснела, а в ее прекрасных глазах выражались попеременно испуг, ужас, изумление, страстное любопытство. Невольным бессознательным движением опустилась она на колени перед ним и, схватив его руку, крепко сжимая ее в своих похолодевших от волнения пальцах, задыхающимся шепотом проговорила:

— О спасите нас, спасите! Скажите, что мне делать! Приказывайте! Все исполню, слепо, без рассуждений, приказывайте!

— Вот это хорошо, Юльяния. Я и хочу, чтобы вы именно такой были со мною; лишь тогда могу я спасти вас не только на этом свете, но в будущем, и не только вас, но и того, которого вы любите, — продолжал аббат, лаская своей белой выхоленной рукой голову молодой женщины, которую она в припадке душевного смятения опустила на его колени. — Я уже сказал вам: пути Господни неисповедимы, и часто посылает Он тяжелые испытания тем, которых желает обратить к себе. Казалось бы, что может быть ужаснее того положения, в которое поставил Он вас? Знать, что тот, которому вы отдали не только свою бессмертную душу, но и вашу тленную красоту, — убийца, и что каждую минуту ему грозит от людей жестокое возмездие за убийство, дрожать и день, и ночь за его свободу и жизнь, засыпать и просыпаться с мыслью: не сегодня ли, не сейчас ли наступит ужас разлуки перед судом и казнью? Да, это ужасно, и поистине можно было бы помешаться от отчаяния, если б не знать, что, где горе, там и утешение. А благодаря мне вы это сейчас узнаете, Юльяния, и мы вместе возблагодарим Бога как за испытание, так и за скорую помощь. Сколько времени терзаетесь вы сомнением и злыми предчувствиями, Юльяния?

— С той минуты, как он покинул меня, — чуть слышно вымолвила она, не поднимая глаз.

— С той минуты, как он сознался вам в своем намерении освободиться во что бы то ни стало, хотя бы преступлением, от жены! — строго возвышая голос, поправил ее аббатик.

Юльяния вздрогнула. Все ее существо возмущалось под нравственным насилием, которому подвергали ее, но противиться ему она не могла. Какая-то сила сковывала ее волю, язык не повиновался усилиям выкрикнуть протест против навязываемых ей чувств и мыслей, слова не выговаривались, и мало-помалу, подчиняясь давлению чужой воли, она начала думать, что она и права не имеет сбрасывать с себя обвинение, которое, может быть, ей одной только кажется несправедливым. Может быть, Джорджио лучше ее знает ее мысли и чувства? Недоверие к себе возрастало вместе с чувством странного, никогда еще не испытанного спокойствия, точно этот человек, забирая в свои руки ее душу, тем самым снимал с нее вместе с самостоятельностью и волей всякую ответственность не только в прошлом и настоящем, но и в будущем. Однако, повинуясь не совсем еще заглохшему в ней разуму, Розальская проговорила вслух мысль, закружившуюся в ее отуманенном мозгу:

— Как же ему спастись от человеческого закона и Божьего гнева, если он — убийца?

Ласково приподняв ее с ковра, аббатик посадил ее возле себя и, не выпуская ее рук из своих, заговорил, таинственно понижая голос и медленно отчеканивая слова:

— Слушайте же! Я посвящу вас в самую суть божественного учения, доступную только немногим избранным из светских людей, эту божественную тайну нет надобности всем знать, и я не открыл бы вам ее, если б не видел в вас избранной души, намеченной самим Богом на великие дела. Грех сам по себе — ничто. Важны последствия греха, — когда он уже совершен, сделать, чтобы его не было, невозможно. Представьте себе такое положение: заблуждающийся со дня рождения еретик, на котором тяготеют грехи целого поколения еретиков, волею Божиею встречается с дочерью истинной церкви и начинает чувствовать к ней сердечное влечение, тем более сильное и прочное, что этого сближения во имя своего спасения требует его изнемогающая во грехе душа. Преградой к этому сближению грешной души с чистой, к спасению первой через вторую является женщина, его супруга, тоже схизматичка, как и он, обвенчанная с ним не по обрядам нашей церкви, а еретиками; значит, брак их имеет для нас такое же значение, как брак между язычниками, евреями, идолопоклонниками и даже хуже того, потому что раньше не знавшие истинной церкви, не так виновны перед Богом, как те, которые, зная ее, отпали от нее. И вот этот человек, горя желанием через любимую женщину приобщиться к вечной жизни, ослепленный страстью, хотя и благородной, но тем не менее безумной, в минуту исступления отстраняет со своего пути роковую преграду… Он виноват, слов нет, по человеческим понятиям он совершил преступление, жестоко караемое законами, но заслуживает ли он гнева Божьего? Нет, Юльяния! Как служитель истинной церкви, сведущий в вопросах совести, повторяю вам, что этот человек заслуживает милосердие Бога и сострадание сынов истинной церкви. Вот что вы должны повторять себе каждый раз, когда вашего возлюбленного будут подозревать в преступлении, которое не доказано и, надо надеяться, никогда не будет доказано. Аратов слишком умен, чтобы действовать, очертя голову, и поверьте, что сплетни о нем гораздо меньше тревожат его, чем вас. А между тем к сплетням и клеветам вы должны готовиться. Вы должны знать, что люди злы и завистливы и что, чем прекраснее счастье выпадает на долю избранного, тем усерднее забрасывают его грязью те, которым кажется, что они достойнее его, этого счастья. Пан Длусский, например. Как вы думаете, поверит он, если ему скажут, что Аратов совершил преступление, чтобы овладеть вами? Разумеется, поверит, тем более что и сам он готов совершить десять преступлений, чтобы обладать вами! А ведь такт как пан Длусский, много, и причиной тому — ваши прелестные глаза, очаровательная грация, эти розы на ваших щечках, лилейная шейка. Чем же виноваты вы, что Господь одарил вас красотой, талантами, умом! Но вы должны все эти дары обращать на славу Божию, и на пользу нашей святой церкви. Вот о чем вы должны заботиться. Можете ли вы знать, какими путями Богу угодно спасти душу вашего возлюбленного! Ему, может быть, угодно провести эту затемненную душу через note ступление? Вы за это не отвечаете, и беспокоиться вам не о чем.

— Но могу ли я примириться с мыслью, что моя благодетельница считает его способным на злодейство? — робко заметила Роэальски, не будучи уже в силах совладать с новыми чувствами, зароившимися ее душе от слов наставника.

Совесть продолжала еще восставать против его софизмов, но ум уже начал покоряться им, и нетрудно было угадать, на чьей стороне окажем победа. Мораль аббата была так удобна, так успокоительна, так проста. Не убил Аратов своей жены из-за нее — прекрасно, а убил — тоже хорошо, и даже как будто еще лучше…

Однако Юльянии хотелось больше верить первому предположении во-первых, потому, что так было безопаснее, а во-вторых, даже и послушной ученице отцов иезуитов лучше иметь мужем человека, не способного даже из-за любви к ней на такие крайние меры.

— Нет, нет, я не хочу, чтобы про него это думали! — повторила она.

— Он и сам позаботится об этом, моя Юльяния, а нам остается помогать только ему в этом, и прежде всего тем, чтобы никогда, даже про себя, не думать и не говорить об этом. Таким образом, дело будет похоронено и забыто. А если вы будете беспокоиться и волноваться, то своим отчаянием наведете на подозрение и накличете беду на голову вашего милого. И тогда раскаянию и угрызениям совести конца не будет. Так-то, моя золотая! Будьте умницей и во всех затруднительных случаях советуйтесь со мною. Я вас дурному не научу, моя ласточка; я слишком уважаю нашу общую благодетельницу и слишком дорожу благоденствием и покоем фамилии, чтобы не желать, чтобы все обошлось благополучно и чтобы вы были счастливы. Мне и будущий ваш муж дорог, и я буду молить Бога, дабы Он вразумил вас скорее обратить его на путь истины, сделать из него доброго католика, спасти его душу от погибели. Ведь вам известно, что ждет схизматиков после смерти? А он — схизматик, и спасение его в вашей власти. А так как вы его любите, то и спасете; за это вам ручается ваш верный друг и руководитель вашей совести. Все дамы высшего общества имеют таких руководителей. Наша ясновельможная не довольствуется наставлениями брата капеллана, у которого она исповедуется два раза в месяц, и во всех соблазнительных случаях обращается к духовной помощи отца Маврикия, бенедиктинца. Княгиня Изабелла Чарторыская уже давно передала заботу о своей душе прелату Фасту; пани Краковская ничего не предпринимает без совета доминиканца отца Симеона. Все наши дамы имеют руководителей совести, почему же и вам такого не иметь? Вам это необходимее, чем другим, так как вы поставлены в исключительно трудное и соблазнительное положение своим чувством к преступному схизматику. Подумайте только, от какой тяжелой ответственности избавит вас это! Ведь за ваши грехи уже я буду ответствен, я буду делить ваши горести, печали, неудачи; у вас не будет ни сомнений, ни недоумений, я за вас буду и думать, и решать, и молиться. Я беру на себя все ваши тяготы и требую за все это только послушания и полного доверия. Хотите взять меня в руководители вашей совести, дочь моя?