Принцесса на бобах - Марина Мареева

А Дима смотрел на дорогу. Дима был абсолютно невозмутим. Что ее там ждет, в этом доме? Неужели он думает… Неужели он собирается… О, Господи, старая курица, на кой черт ты ему нужна?

— Останови, — повторила Нина.

Дима остановил машину и протянул бумажник, не спрашивая ни о чем.

— Я сейчас, — пробормотала Нина, засовывая бумажник в карман.

Влетев в магазин, совсем пустой в этот поздний час, она окинула прилавки торопливым взглядом.

Она прекрасно знала, что именно она ищет. Только боялась себе в этом признаться.

Если Дима… Если все-таки он… Ну, хоть себе-то это скажи! Про себя, себе скажи: да, ты хочешь, чтобы все случилось сегодня. Чтобы он остался с тобой. Ты этого хочешь. И ты хочешь быть красивой. Желанной. И не делай, пожалуйста, вид, что тебя чрезвычайно интересует стиральный порошок «Ариэль» по восемь двести. Отойди от этого прилавка, времени в обрез, иди туда, во-он туда, вправо, там — женское белье…

— А сколько стоит вот этот… гарнитурчик? Пеньюарчик? — спросила Нина, решившись наконец. — Они только черные, да?

Пеньюарчик был ничего себе, вполне подходящий. Но черный цвет… Это слишком. Слишком вызывающе — так ей казалось. Она же не роковая женщина! Не какая-нибудь Шарон Стоун с кинжалом для колки льда.

— Есть розовый, — сказала продавщица, выбрасывая на прилавок шуршащий пакет.

— Нет, — вздохнула Нина. — Цвет какой-то поросячий… Какой-то колбасный…

— Ну, на вас не угодишь, — хмыкнула продавщица и, порывшись на полке, вытащила другой пакет.

— Чудо! — воскликнула Нина, открывая бумажник. — То, что надо.

Золотисто-ореховый. Она брюнетка, ей пойдет.

— Да, но это — икс-эль, — заметила продавщица, выбивая чек. — Вам велико будет.

— Нин, какие-то проблемы?

Нина вздрогнула, стремительно засунув в карман пальто пакет с пеньюаром.

Дима стоял на пороге магазинчика.

— Дмитрий Андреич, здра-асьте! — Продавщица улыбнулась Диме, потом глянула на Нину по-новому, оценивающе. — Так вы с ним? Во-он оно что… Давайте я вам на размер меньше поищу.

— Нет! — Нина замотала головой, отступая от прилавка. — Нет, нет, не нужно… Я тут маме кое-что купила, — пояснила она Диме, поспешно выводя его из магазина. — Так, безделицу… Поехали?

Они подъехали к дому. Собственно, дома она еще не видела — только высоченную ограду и ворота.

Ворота открылись плавно и беззвучно. Дима выбрался из машины, помог выйти Нине. Бросил подошедшему к нему охраннику:

— Поставишь тачку в гараж…

Нина сделала несколько шагов по дорожке, усыпанной сосновыми иглами, остановилась, вдохнула воздух полной грудью… Какой воздух! Осенний, свежий, лесной, пропитанный острым запахом хвои, влажной земли, шишек…

Чем она дышит там, в городе? Да и дышит ли вообще? В этой чертовой посудомоечной — духота парной, резкие запахи химикатов. А потом она моет лестницы и опять задыхается от запаха стирального порошка…

Там она задыхается. Здесь она дышит.

Огромная собака подошла к Нине, обнюхала ее колени миролюбиво, благосклонно…

— Это моя псина любимая. — Дима присел перед собакой на корточки, потрепал ее по загривку. — Смотри, признала тебя. Подли-иза…

Нина перевела взгляд. Вон его дом. В глубине осеннего сада, в полумраке — очертания двухэтажного особнячка. Эдакий терем васнецовский. Большая веранда. Мансарда. В окнах мансарды — теплый медовый свет.

— Мой дом, — сказал Дима негромко. — Знаешь, только когда я его построил, поднял, ухлопал на это уйму сил… и времени… и денег… Только когда я его поднял, я почувствовал себя мужиком. Таким… основательным дядькой. Кулачиной таким. Теперь пузо отращу и цепь на него повешу с ключами… Амбарными.

— Сапоги себе купи, салом их смазывай, — рассмеялась Нина. — Бороду отпусти лопатой. Кафтан я тебе сама сошью… А где дворня?

— Дворни навалом, — заверил ее Дима, ведя к дому. — Садовник вот…

Он сделал несколько шагов в сторону, к дядьке в ватнике. Дядька возился у грядки, вышелушивал бобы из длинных сморщенных стручков.

— Повар, горничных — три штуки. — Дима вернулся к Нине, сунув в карман несколько бобов.

— Купчина! — Нина уже подошла к ступеням крыльца. — Зачем тебе графиня? Тебе купчиха нужна. — И она оглянулась на Диму, не скрывая грустной нежности. — Такая, знаешь, кустодиевская. Чтобы у самовара чай пила, пальчик в сторону оттопырив.

— Мизинчик, — уточнил Дима.

— Вот-вот.

— И хлюпала вот так… — Дима изобразил купчихино хлюпанье, шумно заглатывая воображаемый чай. — Нет уж, благодарю покорно. Не надо нам купчих. У нас другие амбиции.

Дима открыл дверь спальни.

Нина вошла. Остановилась на пороге, оглядываясь с молитвенным трепетом.

Все, как в каталогах, которые она перелистывала иногда, коротая время у своего газетного лотка. Заморский шик плюс умеренное вкрапление славянского колорита. Камин с изразцами под «васнецовские». Абажур диковинный, плетеный — жар-птица, раскинувшая широкие пестрые крылья…

— Красиво, — прошептала Нина, не двигаясь с места.

— Ужинать будем? — спросил Дима, с опозданием снимая с Нины ее пальтецо.

— Нет. — Она вспомнила про пакетик с пеньюаром, лежащий в кармане пальто, резко выдернула пальто из Диминых рук и бросила одежку на кресло. — Нет, я не хочу. Я сразу… лягу.

— Как знаешь… — Дима незаметно для нее сунул боб под матрас. — Ты присядь на полати. Опробуй.

— Зачем? — спросила Нина голосом, севшим от волнения.

Она осторожно ступила на ковер. Мягчайший ворс теплого, золотисто-медового оттенка. Здесь все было выдержано в этих тонах — обивка стен, покрывала, шторы… «И мой пеньюар, — подумала Нина, послушно идя к постели. — Угадала. Подобрала в тон. Только надеть не успею… Господи, хоть бы он ушел сейчас! Я не готова… Я ни к чему не готова, я боюсь его, я себя боюсь, только бы он ушел, только бы он понял это, Господи!..»

Она опустилась на краешек постели, сжавшись, напрягшись… Так приговоренный к смерти опускается на электрический стул.

Дима взглянул на нее — и ощутил толчок острейшей, горчайшей жалости к ней. И невольной вины, и горячей нежности. Бедная, бедная его графинюшка! Как же нужно себя заморозить, выстудить… Да нет, это не она. Она ни в чем не виновата, это не она с собой сделала, это жизнь наша скотская, подлая скрутила ее жгутом, не пощадила…

Слава Богу, он успел сунуть этот проклятый боб, сворованный им у садовника, под матрас. Сейчас он, Дима, обернет все в шутку. Сейчас…

— Удобно тебе? — спросил он вкрадчиво.

— Н-не очень… — Нина подняла на него глаза — огромные, тревожные, выжидающие.