Целитель - Кессель Жозеф

— Лучше бумажные простыни в Швеции, чем шелковые в Германии, — сказал Керстен.

12

С аэродрома Темпельхоф Керстен с женой уехали прямо в Хартцвальде. Весна была в разгаре. Леса и луга благоухали. Дети, Элизабет Любен и свидетели Иеговы встретили прибывших с восторгом. Даже животные в хлеву и конюшне, казалось, были счастливы, что они вернулись.

А Керстен не мог избавиться от мысли: «Сколько еще времени мне доведется это видеть?»

Он долго гулял в лесу, думал, размышлял, как будто хотел совета от высоких деревьев и цветущих прогалин. Потом он позвонил в Хохвальд, в штаб-квартиру Гиммлера в Восточной Пруссии.

— Я вернулся, рейхсфюрер.

— А ваша жена? — спросил Гиммлер без предисловий. — Я хотел бы ее поприветствовать.

Тон не оставлял сомнений. За этой вежливостью стояло желание проконтролировать. Но когда Гиммлер узнал в трубке голос Ирмгард Керстен, он закричал от радости:

— Как я рад вас слышать! Лучше, чем в Германии, в Хартцвальде, вам нигде не будет. Передайте трубку вашему мужу, пожалуйста.

Керстен подошел к телефону. Гиммлер дружелюбно сказал:

— Кальтенбруннер меня напугал. Он уверял меня, что вы сняли квартиру в Стокгольме.

— Это правда, — сказал доктор. — В гостинице жить гораздо дороже.

— Ну конечно! — воскликнул Гиммлер. — Ваша жена здесь, и мне остается только смеяться над измышлениями Кальтенбруннера.

Через два дня доктора вызвали в Хохвальд — Гиммлеру было очень плохо.

Во время своих приездов в Восточную Пруссию Гиммлер жил в простом бараке без всяких удобств, построенном в нескольких метрах от железнодорожных путей, — пейзаж вокруг был весьма унылый. Даже когда рейхсфюрер чувствовал себя хорошо, такой вид действовал на него угнетающе. А когда он заболевал, ему было вдвойне плохо. Керстен решил использовать это благоприятное для него обстоятельство, чтобы приступить к выполнению разработанного плана.

Он пошел в атаку в первое же утро.

Гиммлер, укрытый одной из своих белых ночных рубашек, лежал на очень узкой и жесткой кровати, сработанной солдатами из толстых неструганых досок. Потолок над ним был темный, плохо отесанные балки нависали прямо над головой.

У его изголовья на шатком, неизвестно откуда взятом стуле сидел доктор.

Такова была декорация, так выглядели эти двое, когда между ними начался разговор, в ходе которого должна была решиться судьба стольких жизней.

Массируя больные нервы рейхсфюрера, доктор заметил с безразличным видом:

— После высадки союзников я начинаю думать, что война закончится не так, как вы рассчитывали.

— Невозможно! — закричал Гиммлер.

— Скоро увидим, — сказал Керстен. — Но в любом случае вы должны подумать о тех, кто в боях не участвовал, но кого эта война сейчас уничтожает в концлагерях. Какой вам от них толк? И между тем вы убиваете в этих самых лагерях представителей германской расы — последних выживших норвежцев, датчан, голландцев. Вы истощаете, вы разрушаете вашу собственную кровь.

Этот довод Керстен выбрал, зная взгляды, которые исповедовал сам Гиммлер. Поэтому для начала он решил поговорить только о специфической группе заключенных.

— Допустим, — согласился Гиммлер. — Но эти люди выступили против нас.

— Вы — один из самых значительных людей Германии и один из самых больших умов этого мира, — сказал Керстен (выражение самодовольного тщеславия на минуту обогрело желтые выступающие скулы Гиммлера). — Воспользуйтесь этим положением, покажите вашу способность мыслить стратегически. Освободите как можно больше голландцев, датчан, норвежцев. Вы спасете не только этих людей, но и то, что осталось от этих народов, принадлежащих к германской расе.

— Идея хорошая, — ответил Гиммлер. — Но что я скажу Гитлеру? Одно только слово поперек — и он впадет в немыслимую ярость.

— Самый могущественный человек в Германии — это вы. Почему вы все время думаете о Гитлере?

— Он фюрер.

Керстен наклонился к лицу своего пациента, оперся руками на его живот и сказал, не меняя голоса:

— Стоит отправить одну дивизию войск СС в Берхтесгаден, фюрер — это вы, и подниметесь еще выше Гитлера.

Одним движением, чего никогда не бывало раньше, Гиммлер схватил Керстена за запястья и остановил массаж.

— Да вы понимаете, вы хоть понимаете, о чем говорите? — закричал он. — Мне пойти против фюрера? Он — на голову выше всех нас, прочих немцев! Вы знаете, что выгравировано на пряжке моего ремня? «Моя честь — моя верность»!

— Смените пряжку, и все будет в порядке, — сказал ему Керстен.

— Дорогой господин Керстен, я вам бесконечно признателен и считаю вас своим единственным другом, — взволнованно проговорил Гиммлер. — Но никогда не говорите мне такого. Верность — святое чувство, я каждый день учу этому своих солдат.

Керстен выпрямился всем своим массивным телом, устроился поудобнее на жестком стуле.

— Верность больше не верность, если вместо службы человеку здоровому она идет на службу сумасшедшему. Вы сами давали мне читать историю болезни Гитлера. Его место в психиатрической больнице. Оставить его на свободе и у власти — ваша самая большая ошибка. История вам этого не простит.

С каждым новым доводом руки Керстена становились все тяжелее, все жестче и все сильнее нажимали на желудок и больные нервы пациента. Дыхание рейхсфюрера стало прерывистым. Он прокряхтел:

— Я… понимаю… Но я… я… не могу… не могу…

Керстен сильнее нажал ладонями и пальцами, за двадцать лет работы накопившими грозную силу. Тело Гиммлера скорчилось в конвульсиях.

— Слушайте меня, — повелительно сказал доктор.

Гиммлер едва слышно пробормотал:

— Что… что?

— Отдайте мне норвежских, голландских и датских заключенных.

Прерывисто дыша, Гиммлер простонал:

— Да… да… да… Но дайте мне время.

— Действуйте самостоятельно, — продолжал приказывать Керстен. — Ничего не спрашивайте у Гитлера. Никто не будет вас проверять.

— Да… да… — задыхался Гиммлер. — Вы правы, конечно.

Руки, так легко наводящие ужас, ослабили давление. Гиммлер глубоко вздохнул. Он пришел в себя и прошептал:

— Было бы чудовищно, если бы Гитлер услышал этот разговор.

Керстен еще немного смягчил движение пальцев и рассмеялся:

— Что я слышу! Вы не можете защититься от шпионов? Вы, единственный человек в Германии, которого нельзя застать врасплох?

— Да, правда, — пробормотал рейхсфюрер. — Но если бы Гитлер услышал хоть слово…

— Не думайте об этом, — дружелюбно сказал Керстен.

Он опять принялся за массаж — так, как это делал обычно. Его пациент почувствовал, что оживает. После недлинного молчания доктор продолжил:

— Это освобождение легко организовать. В Стокгольме я часто встречался с Гюнтером, министром иностранных дел. Мы много говорили об узниках концлагерей, и он готов со своей стороны сделать все, чтобы принять заключенных из северных стран в Швеции…

Керстен замолчал и посмотрел на Гиммлера. Заговорив наконец о грандиозном плане, который они с Гюнтером так долго разрабатывали, доктор понимал, что очень сильно рискует. Эта интрига, затеянная в чужой стране, сговор такого сорта — какие чувства это может вызвать у Гиммлера? Ярость? Страх? Недоверие?

Но Гиммлер находился в состоянии такого физического блаженства, что ему было важно только одно — чтобы оно продолжалось как можно дольше.

— Я вижу… вижу… — сказал он, не открывая глаз.

— Шведы не понимают, не принимают такое обращение с несчастными заключенными в концлагерях. Пытки, которым вы их подвергаете, их ужасают. А особенно если речь идет о норвежцах и датчанах — их братьях по крови.

Увлекшись, Керстен воскликнул:

— Они ведь могут объявить вам войну!

Веки рейхсфюрера разомкнулись, и, встретив его взгляд, Керстен испугался, что зашел слишком далеко. Но состояние эйфории все еще продолжалось, и Гиммлер рассмеялся:

— О нет, мой добрый господин Керстен. У нас пока еще достаточно сил, чтобы размазать их по стенке.