Том 2. Проза - Анри Гиршевич Волохонский

титан, а просто стоял бы и грелся на солнышке или проветривался на холодке. Куда ни возьми — а событие произошло, и никуда его не деть, не вынуть из уравновешенного состава, не выбросить его вселенского значения на фоне всесторонней сбалансированной одинаковости, с таким трудом, наконец, добытой. Скука равномерного бытия только тем бы и оживлялась, — а тут вышло бы не одно обстоятельство, а слитное их стечение, завязанная совокупность с миром без войн, без попраний прав и прочих государственных пренебрежений на заднем плане. Только выиграл бы Китай у Либерии интернациональный матч в «пьяницу», а олимпийская комиссия возьми да и опротестуй результаты на том основании, что карт в колоде недоставало трех с половиной штук, — неужели это могло бы остаться без последствий? Положим, это — одно. А к тому же в тот самый момент на неких особых переговорах руководитель делегации вдруг закаркал, что занесли в стенограмму и попало в прессу, — а другая высокая переговаривающаяся сторона не могла же оставить без внимания оскорбительное звукооформление государственного значения конвенций в обстоятельствах, их сопровождающих. Хорошо. Если этого мало, то пусть оказались нарушены территориальные права на отлов морского паука в центральной Пацифике, да и самая норма была сильно превышена: разрешалась поимка до пятнадцати экземпляров на траловое усилие, а на борту их оказалось сорок семь, из них девять — из особо охраняемых видов, — и по варварскому повреждению домостроения океанской жизни тоже пошел в общее дело раздраженный протокол. А еще вышло естественное бедствие. Заработала огромная вулканическая гора, которую давно считали потухшей, и из дыма ее появилась мелкая, вроде металлическая дрязга — сама как насекомое, но пальцами не раздавишь. Кое-кто был ею сильно покусан. Ученые жаловались, что слышат глухие звуки — предвестники новых дымных толчков. Неладно было и с климатом. В местах, никогда прежде не знавших, что такое снег, вдруг поднимались бураны, продолжительностью неделю и более, сугробы начинали громоздиться между банановых и финиковых пальм. Эти известия, конечно, омрачали души, и без того печальные по причине траура об известном важном лице, и усиливали напряженность тревоги. Все чувствовали необходимость что-нибудь предпринять, но как его предпринять, чтобы еще более ничего не нарушить?

Мысль о десанте поэтому обратилась в сторону археологически демонстративную. Что маловесомые и недальновидные члены сообщества народов всеми руками ухватились за идею — более или менее внятно по причинам, которые выше были описаны под видом стечения обстоятельств и потому удивления не вызывают. Чего не скажешь о великих государствах, державах, на чьих плечах покоилась ответственность как за самое равновесие сил, так и за оное страшноватое чувство. Конечно, символическое свойство имеющей быть предпринятой акции могло бы свести это чувство на нет, но в то же время факт акции все равно не подлежал бы сомненью, и это, разумеется, не замедлило бы сказаться на заботливо выпестованном балансе, с таким трудом сохраняемом. Так что, когда опухший от недоедания представитель одной из держав тупо пробезмолвствовал в свою очередь, его сухопарый коллега, словно вобрав в себя то чувство ответственности, которого — он хотел показать — был лишен его вечный оппонент, все же попытался произнести запрещающую древнеримскую формулу. Но из-за преизбытка эмоций его схватила судорога, мышцы органов рта отказались ему повиноваться, и он, без перерыва издавая один только ее начальный звук «в-в-в-в-в», вскоре исчерпал регламент, а за ним и повестку дня. Возможно, будь тут на месте посланец наиболее заинтересованной стороны, он изворотливо сочинил бы какой-нибудь рецепт истолковать или изменить поведение последнего оратора, например, путем быстрой инъекции расслабляющего вещества или разбрызгиванием нюхательной соли — и ничего бы тогда не состоялось. Но он, к несчастью, отсутствовал для объяснений в суде по жалобе не то о покушении дать, не то об отвержении взять взятку у налогового инспектора размером в сорок две денежных единицы мелкой монетой с тем, чтобы не платить тридцать шесть — пустяковое дельце.

Основной контингент объединенных сил составляли гренландцы и маорийцы. Между этими антиподами сновали представители «третьего мира». Уважающие устав цивилизованные нации в качестве разумного компромисса ограничились ролью полубеспристрастных наблюдающих участников. Однако и ими удалось набить полтора вертолета, которые один за другим сейчас садились на зеленые холмы невдалеке от места, называемого Эль-Йаким. Вряд ли кто-то тогда обращал внимание на то, что небо — всегда синее в это время года, но сегодня белесое — медленно приобретало все более новый оттенок, словно бы изменяясь от приближающегося извне необычайного тела.

ЭПИЛОГ ПЯТЫЙ. ВОРОТА ГАЗЫ

Не ради только чтоб силу показать, унес ночью Самсон ворота города Газы. Конечно, ворота ладно справляли свое дело — они запирались на ночь, и по одному этому стоило их унести, чтобы не заносились горожане. Чтобы не думали: «Ворота наши железные и медные, задвинуты на добрый засов, двери к нам не открыть, ляжем пораньше — встанем, когда придется».

Проснулись они в должный срок — чуть попозже обыкновения, а ворот-то и нет. Вечером — помнят — заперли их с необходимыми церемониями, с отданием чести, вручением важных бумаг, размахиванием светильниками, с танцами по случаю запирания ворот, с водяным представлением «Затыкание Клепсидры», с криками «караул», пением городского гимна о запертости ворот, бряцанием вооруженных сил и выкликиванием слов пропаганды «Да будет земля им пухом, а небо — овчинкой», — словом, хорошо так заперли, задвинули щеколду толщиной с человеческую ногу, вставили ее куда полагается, чтобы если дернуть — не поддавалась, — засов-то толстый, крепкий, особый. А две петли там было, так в те петли продевали еще висячий амбарный замок, тяжелый, огромный, вшестером его подвешивали, а снимать — взвод солдат пригоняли каждое утро вместо побудки ворота отпирать. Вот какой был у них замок. А ключ к этому замку даже на ключ был мало похож. Размеров неподобающих. Четыре «кайсара» цугом его едва ли с места могли сдвинуть — это так слонов тогда называли, по-местному, на соседнем наречии. Так вот, двенадцать таких животных были приставлены к этому делу, да сверху еще стенобитная машина им помогала, когда надо было попадать в отверстие. А поворачивать… Его же еще и повернуть надо было. На это действо сбегался уже весь город от мала до велика. Впереди, по-нашему сказать, бургомистр, но титул был у него поважнее: «Царь-Ключарь», «Владыка-Привратник», «Монарх Запирающий» — в таком роде. Весь в желтом, как китайский император, сапоги в виде ключей, руки кренделем, и в каждой руке — по два-три ключа. Идет, а сам ключами вертит, молчит — позвякивает. Но те маленькие