Освобожденный Франкенштейн - Брайан Олдисс

Хотя я и замерз, это предположение остудило меня еще больше. Выпрыгнув из машины, я принялся собирать валяющиеся сосновые ветви, чтобы замаскировать ими автомобиль.

Когда я был от него в нескольких метрах, остатки башенной двери широко распахнулись и появился монстр.

Мимолетный рой воспоминаний, в котором, как считается, перед умирающим оживают эпизоды былого: воспоминания о моей старой размеренной и здравой жизни, ныне отделенной от меня двумя веками, о моей дорогой жене, бесценных друзьях и даже о некоторых из высокочтимых врагов, о моих внучатах. Я вспомнил, какие они были здоровые и разумные — как далеки они были от исчадий ада, с которыми мне приходилось иметь дело в 1816 году!

Выронив ветки, я припустил — сомневаясь, есть ли у меня хоть какая-нибудь надежда — обратно к Фелдеру. Какая глупость, я даже не прихватил с собой пистолет!

Я добежал до автомобиля. Я протиснулся внутрь.

Только тогда я повернулся посмотреть, что же происходит и далеко ли мой преследователь.

22

Огромные плосковерхие полотнища облаков наползали со стылых земель, время от времени затмевая лунный серп. Сцену у башни омывали неверные сполохи света.

Франкенштейнов монстр застыл снаружи у выломанной двери. Он и не думал смотреть на меня. Он не отрывал глаз от темноты, из которой появился. Мне показалось, что он протянул руку. Шагнул обратно к двери.

В его повадках проскальзывала какая-то совершенно ему чуждая нерешительность. Кто-то схватил его за руку. Из дверного проема появилась еще одна фигура, почти столь же громадная, как и он сам. Она пошатнулась, и он поддержал ее за локоть. Они стояли рядом, почти соприкасаясь головами.

Он заставил ее пройтись взад и вперед. В морозном воздухе было видно их дыхание. Он поддерживал ее, обхватив рукой за необъятную талию. От ее неуклюжих шагов вокруг вздымались небольшие снежные вихри.

Она была слаба, еще не оправившись от послеоперационного шока, и ей пришлось прислониться к стене. Лицо ее было запрокинуто к ночному небу. Рот открыт.

Оставив ее, он со всей своей до жути чрезмерной подвижностью нырнул обратно в башню. Из своего укрытия я старался разглядеть ее получше. Ее черты омывал лунный свет, превращая глаза в совершенно пустые пробелы.

Сходство с Жюстиной исчезло. Внутри обитала иная жизнь.

Монстр вернулся и принес с собой бокал. Несмотря на все протесты, он заставил ее проглотить его содержимое. Она выпила, и он отбросил сосуд, отступив на шаг, чтобы посмотреть, каково ей.

Она неуверенно пошла вперед, шаг за шагом, с трудом обретая равновесие.

Остановилась и, расставив согнутые руки, стала медленно поворачивать голову то в одну, то в другую сторону. Автоматически развернувшись, зашагала прочь, сначала раскачиваясь из стороны в сторону, но постепенно обретая более правильный ритм движений.

Он суетился вокруг нее, заботливый, но нетерпеливый. В какой-то момент присоединился к ней, зашагал, отбивая одной рукой ритм, нога в ногу. Потом вновь отступил в сторону, продолжая управлять ею, побуждая двигаться быстрее. Она попыталась было прислониться к стене — он сделал неистовый отрицательный жест, и она снова шагнула вперед. Он затеял перед ней беготню, кружил в каком-то гротескном танце, и движения его были не лишены некой грации. Она нерешительно подошла к нему, и он взял ее за руки. Нерешительно принялись они и перетаптываться из стороны в сторону, словно пляшущие детишки-лунатики; он все время ее подбадривал.

Ей нужно было отдохнуть. Поддерживая ее, он посмотрел вверх на башню.

Она что-то объясняла ему, держась рукой за бок.

Человеческим, необычайно человеческим жестом он сложил раструбом одну руку вокруг рта и воззвал среди ночи ввысь:

— Франкенштейн!

На его глухой, раскатистый голос лаем откликнулись собаки в ближайшей деревне, издалека им ответили с холмов волки.

Из башни — никакого ответа.

Отдохнув, парочка опять принялась танцевать. Потом он оставил ее и побежал вперед — так медленно, как только мог. Она грузно устремилась вслед. Один раз она споткнулась и растянулась в снегу. Он тут же оказался рядом, с неуклюжей и нежной заботой помог ей подняться, прижимая к своей щеке ее испещренную шрамами голову.

И снова он ее заставил припустить бегом. Своим немыслимым галопом он умчался за башню. Она бросилась следом. Она потихоньку избавлялась от первоначальной осторожности, ее движения быстро обретали координацию. Она обнаружила, что может размахивать на бегу руками. Отступив назад, он в восхищении наблюдал за ней, упершись руками в прикрытые лохмотьями колени.

У кого-то из них вырвался странный, мычащий звук, и опять забесновались собаки. Она смеялась!

Теперь уже она позвала его жестом за собой, она припустила вокруг башни, шаловливо предоставив ему себя догонять. Они были игривы, как пара битюгов-тяжеловозов. Когда она появилась на виду вновь, тускло поблескивал ее лысый череп, руки неуклюже били воздух — и вновь разнесся тот же омерзительный мычащий звук. Побуждая ее продолжать бег, он делал вид, что никак не может ее догнать.

На бегу волосы струились позади его черепа-шлема словно плюмаж.

Теперь ее действия были уже не так неуклюжи, движения ускорились. Она внезапно остановилась. Он тут же обхватил ее за талию, она оттолкнула его жестом, который сбил бы мужчину с ног. Она так и осталась стоять, шевеля пальцами, кистями рук, сгибая руки в локтях, потом дошла очередь и до плеч; казалось, будто смотришь на упражнения балийской танцовщицы. Она была нелепо выряжена в нечто, в чем я признал пару прикрывавших ее ранее, когда она лежала на скамье, простыней, неуклюже обвязанных вокруг ее громадного туловища; возможно, поэтому в ее пародийно изящных андрогинных движениях присутствовало нечто пикантное.

Ночь резко просветлела, будто луне вдруг удалось выпутаться из облаков.

Я взглянул вверх, поражаясь, как я мог забыть обо всем, кроме хороводов этих чудовищных существ.

По небу плыли луны-двойняшки. — Первая — тот тонкий месяц, который доселе в одиночку арендовал ночное небо. Вторая, на расстоянии вытянутой руки от первой, приближалась к полнолунию. Они уставились с высот на мир, как два глаза, один из которых прищурился.

Распад пространства — времени все еще продолжался! Но мысль эта пришла ко мне не в связной и членораздельной форме, а как бессвязное воспоминание о строках из шекспировского «Юлия Цезаря»:

Могилы выплюнули мертвецов;

Меж туч сражались огненные рати…

Лишь смерть царей огнем вещает небо.

В мыслях у меня все полнилось смертью, и однако я не мог отвлечься от ужимок и прыжков двух этих нечеловеческих существ. Можно было подумать, что они дожидались сигнала дополнительной луны, — их притоптывания и прихлопывания вступили в новую, более насыщенную стадию. Они сошлись намного ближе, сплетая сложные узоры движений друг вокруг друга.