Брачный офицер - Энтони Капелла

Он завел «Мэтчлесс», Ливия уселась сзади, а Нино с Маризой навесили на ручки мотоцикла холщовые мешки, наполненные моццареллой, плавающей в соку, чтоб сохранила свежесть. Едва они тронулись, жидкость протекла на ноги Джеймсу, а чрезмерный груз, отягощенный тайно подложенным limoncello, значительно осложнял управление мотоциклом.

Оказавшись на дороге вдоль побережья, Джеймс повернул на юг к Сорренто и Амальфи. С этой стороны склоны Везувия были круты и поросли деревьями, море часто оказывалось на сотни футов внизу, так как дорога вилась среди сплошных скал, то и дело открывая перед путешественниками головокружительные дали. Ноздри заполняли теперь иные ароматы: солено-терпкий запах моря, мешавшийся с душистыми тропическими ароматами цитрусовых рощ, которые на бесконечные мили тянулись по той стороне дороги, что была ближе к морю.

— Я просиль двумести номеро з вани, — весело произнесла Ливия, когда они неслись по дороге.

— Двухместный номер с ванной занят!

На мгновение Джеймсу сладко подумалось, почему бы не заказать двуместный номер в гостинице в Сорренто.

— У мени за коза номеро.

— Заказан номер.

— Я так и сказала.

— У меня заказан номер. Но prenotato una stanza.

— Знаете, Шемс, вы очень непонятно по-нашему говорите. Ужас, как тосканец какой-нибудь.

На приморской дороге близ Сорренто они обнаружили небольшой ресторанчик. Меню не существовало, но хозяин принес на тарелках крохотных рыбок-песчанок, обвалянных в жидком тесте, поджаренных и спрыснутых лимонным соком, еще что-то под названием, как сказала Ливия, noci di mare,[48] несколько морских ежей и тарелку устриц. Подцепив одну устрицу, Ливия понюхала ее.

— Не пахнет, — произнесла она одобрительно. — Так определяют, свежие или нет.

Она взяла лимон, поднесенный хозяином, и с видом знатока выжала несколько капель на устрицу, потом подала Джеймсу.

— Ели когда-нибудь устриц, Еймс?

— Не думаю, — сказал он неуверенно, рассматривая сероватый, студенистый комок в капле прозрачной жидкости посреди раковины.

— Если бы ели, так бы не ответили. У нас говорят, раз попробуешь, навек запомнишь, — добавила она вызывающе, — как любовь.

— Признаться, — Джеймс тяжело вздохнул, — у меня и тут опыта маловато.

Она улыбнулась:

— Я знаю.

Джеймс поднял на нее глаза:

— Так заметно?

Он и не подозревал, что его неопытность настолько очевидна.

— Конечно. У женщины на этот счет особое чутье. — Она сосредоточилась на отборе еще одной крупной устрицы для себя. Слегка чокнулась с ним раковинкой, как будто провозглашая тост. — Меня это, признаться, совсем не волнует. Cincin!

— Cincin!

И они одновременно поднесли устриц к губам.

Солоноватая, сладковатая, с рыбным привкусом и алкогольной крепостью, устрица наполнила грудь запахом водорослей, щедро окропив рот морскими брызгами. Он непроизвольно надкусил, и тотчас вскипели и взорвались волной запахи. Не отдавая себе отчета, он проглотил устрицу и испытал уже иное ощущение, уловил иной аромат, когда мягкая бесформенная масса, перевалившись в глубь гортани, оставила после себя прохладный, еле ощутимый привкус морской воды.

Внезапно Джеймс остро ощутил, что теперь все будет не так, как прежде. Ева в своем саду надкусила яблоко. Джеймс проглотил устрицу, сидя в маленьком ресторанчике с видом на Сорренто. Его изголодавшаяся душа налилась под итальянским солнцем, точно спелая инжирина. Он громко рассмеялся. И почувствовал прилив неизбывной благодарности судьбе, поняв, что это лучшие минуты в его жизни.

— Еще одну? — Ливия протянула ему устрицу, взяла одну себе.

На этот раз он смотрел, как она ест свою, — как прикрыла глаза, когда положила в рот устрицу, как напряглись ее щеки, когда надкусила, как отозвалась шея, когда глотала, и как потом медленно она снова открыла глаза, как будто с неохотой пробуждаясь от сладкого сна.

Хозяин ресторанчика принес им вина, светло-золотистого, прохладного. У них было всего по четыре устрицы, и когда те были съедены, они переключились на cecinella.[49] После мягких бесформенных устриц тут было все наоборот: твердые, ломкие скелетики, вкус у которых сосредотачивался в корочке — хрустящий привкус чеснока и чили полностью растворялся во рту. Морские ежи — было опять-таки нечто иное; соленые и жирные, они имели экзотический вкус. Трудно было поверить, что он думал когда-то, будто морские ежи — средство от воздержания. После им подали не заказанное ими блюдо крохотных осьминогов, тушеных с томатами в вине, смешанном с густой, темной защитной жидкостью кальмаров.

На десерт хозяин подал им два персика. Со сморщенной кожей и местами даже побитые, зато мякоть, когда Джеймс разрезал ее ножом, оказалась неповрежденной, изумительно спелой и удивительно темной, почти черной. Джеймс уж приготовился положить ломтик себе в рот, но Ливия его остановила:

— Не так! Вот как у нас едят персики.

И опустила кусок персика в свое вино, потом поднесла стакан к его губам. Джеймс принял стакан, глотая одновременно с вином и персик. Изумительный, чувственный каскад ощущений: сладкое вино и сладкий персик перекатывались во рту, пока, наконец, он не надавил зубом персик, высвободив его сахарный сок. И снова Джеймс испытал то же, что и с устрицей, — совершенно неведомое ощущение, и оно отозвалось в нем волнующе сексуально, совершенно необычно и неописуемо.

После обеда они продолжили свой путь вдоль побережья, дорога вилась вдоль чистых зеленых вод залива. Стало жарко, солнце вкупе с летящим воздухом жгло кожу.

— Хочу искупаться, — сказала Ливия. — Вон там, по-моему, лучше спуститься к морю, — махнула она рукой.

Джеймс сошел на указанную ею тропинку, сбегавшую через лимонную рощу к каменистому берегу. Завидев их приближение, коза мотнула головой и легко припустила по камням прочь.

Джеймс выключил двигатель. Море перед ними было лиловое, как лавандовое поле, и такое чистое, что можно было разглядеть каждый камешек, каждую ракушку на дне. Если не считать пения цикад и легкого шуршания воды, нежно лижущей гальку, кругом стояла тишина. «Мэтчлесс» тихонько тикал и поскрипывал, остывая. На мгновение Джеймс испытал острое чувство вины за то, что он тут восторгается этой изумительной красотой, тогда как повсюду на континенте идет война.

— Можно раздеться вон там, — сказала Ливия указывая на скопление больших камней.

Камни находились футах в пятнадцати от воды.

— Идите первой, если хотите, — предложил он. — Я не смотрю.

Но он смотрел. Он не мог удержаться — он услышал шлепанье ее босых пяток, когда она побежала к воде, затем всплеск и визг, и выглянул как раз вовремя, успев разглядеть мелькнувшее полуобнаженное загорелое тело Ливии, которая в одних панталончиках кинулась головой вперед в воду.

Через мгновение она вынырнула, откидывая с глаз мокрые волосы.

— Ну, вы идете? — выкрикнула она.

— Минуту!

Джеймс за камнем, тяжело дыша, выбрался из своей униформы и припустил со всех ног прямо в благодатно леденящую воду.

После они лежали в тени лимонового дерева, глядя на игравшие в ветвях солнечные лучи.

— Отец ест лимоны прямо с дерева, — лениво проговорила Ливия. — Прямо с кожей.

— Разве они не горькие?

— Нет, если нагреются под солнцем. — Она потянулась, сорвала плод, показала: — Это хороший лимон. У нас говорят: чем толще кожа, тем слаще сок. — Решив попробовать, надкусила, кивнула: — Вкусно!

Протянула лимон к его губам. Джеймс удержал ее руку, надкусил лимон. Она оказалась права: лимон был сладкий, как и лимонад.

Она снова откусила сама, сморщилась:

— Косточка!

Выплюнула ее на ладонь. Улыбнулась Джеймсу, и в этот миг все его намерения сдерживаться пошли прахом. Он обхватил руками ее голову и с жадностью прижался губами к ее губам. Рот у нее был сладкий и горький, легкая солоноватость сливалась с резким запахом лимона. Он почувствовал твердые края ее зубов у себя на языке — как твердые семечки внутри плода, но она отстранилась, вскрикнув:

— Джемус!

— Иди ко мне… — выдохнул он.

И снова поцеловал ее. После краткого замешательства, почувствовал, как она развела губы, отвечая на его поцелуй.

И было много новых ощущений — ее язык, то скользкий и податливый, то твердый, заостренным кончиком пробивающийся сквозь его губы; покатая округлость ее неба; нежная упругость ее спины, и мускулы шеи, пульсирующие у него под пальцами.

Но вот она высвободилась, взглянула озадаченно:

— Так ты все-таки не фенхель?

— Кто-кто? — изумленно воскликнул он.

— Ну, фенхель. Сам знаешь, finocchio. Ricchione.[50]

— Да что это в самом деле?! — с нараставшим недоумением спросил он.