Мой зверь безжалостный и нежный (СИ) - Шолохова Елена

— Не из-за тебя, — шикнула я.

— А почему тогда?

— Не твое дело.

— Мариш, да ладно тебе злиться. Я же сказал, что всё исправлю. Хочешь прямо щас, при тебе, позвоню тем людям, скажу, что еду сдаваться, что деньги собрал. Хочешь? — Ромка приподнял сотовый, который теперь болтался у него на груди поверх футболки.

— Единственное, чего я хочу, чтобы ты отстал от меня, ясно?

Ромка состроил обиженное лицо, но никуда не ушел. Еще и присел рядом. Господи, проклятье какое-то. Как я его терпела раньше! И ведь даже не терпела, а вполне себе уживалась и нормально к нему относилась.

Он снова завёл ту же песню, что виноват, что понимает мою обиду, что был дурак, но сейчас всё исправит. Одно и то же. У меня уже отвечать сил не осталось. Я и не слушала его почти, чтобы не раздражаться ещё больше. Потом посмотрела на часы — до маршрутки оставалось почти два часа!

— Мариш, ну зачем тебе рейсовый? Давай я тебя до города довезу?

— Спасибо, Рома, ты меня один раз уже довёз, на всю жизнь хватило той поездочки.

­— Ну вот опять ты… Я же уже миллион раз извинился. Ты мне не веришь, да? Ну щас тогда, смотри.

Он снова демонстративно взмахнул своим мобильником на шнурке. Потыкал в кнопочки и кому-то позвонил. Когда на том конце ответили, он тут же занервничал, даже заикаться начал. И руки у него задрожали. Тем не менее звонок не сбросил.

— Иваныч, это я… Да, Чича… Да постой ты, Иваныч, не ори так… Я знаю, знаю… Да знаю, что ищут… Ну вот как раз поэтому и звоню… Где разгромили? У тебя? Ну… Я отработаю, Иваныч… Вот отдам им бабки и тебе все отработаю, отвечаю… Дай мне только телефон этого Яши Черного. Я ему скажу, что вот он я… Зачем мне телефон Путина? Да, Иваныч, не ори так. Сказал же — отработаю. Сам ему позвонишь? А мне что? Перезвонишь мне потом? Да, на этот номер. Скажи ему, что бабки я собрал… Ага, жду.

Он выключил телефон и шумно, тяжело выдохнул. Повернулся ко мне.

— Ну вот видишь, Мариш. Сказал — и сделал.

Только руки у него все еще дрожали, и над губой поблескивали капельки пота.

— Поехали, а?

Даже отвечать не стала. Он ещё минуты две нудил, но тут запиликал у него на груди сотовый. Ромка сразу подобрался, занервничал с новой силой, даже не сразу принял вызов — телефон у него выскользнул из рук, которые прямо ходуном ходили. Но со второго раза всё же сумел ответить:

— Ага, Иваныч, слушаю… Куда подъехать? К тебе? В автосервис? Это так Яша сказал? Я никак не успею к трем… Да не сдаю я назад! … Да я в Байкальске сейчас! Ну край к пяти только смогу… Ага, всё, выезжаю…

Ромка облизнул губы.

— Фух. Ну всё, погнал я. Так что, не поедешь со мной? Ну ладно. Потом найдемся, да?

Я отвернулась. Может, и по-человечески стоило как-то его подбодрить — всё-таки не чужой и вон как трясётся от страха и все равно едет к этому Яше проклятому. Но мне совсем не до него было. И когда Ромка уехал, я лишь вздохнула с облегчением.

Через два часа приехала маршрутка до Иркутска. Я заняла место у окна и всю дорогу старалась себя отвлечь планами на ближайшее будущее. Первым делом, решила, поеду в Зареченск, к родителям. В Иркутске даже дня не пробуду. Сразу же с автовокзала — на поезд. А потом, может, съезжу куда-нибудь отдохнуть. Подальше отсюда. Зарплату мне Павел Константинович выдал приличную по моим меркам. А смена обстановки — это лучший способ излечиться от прошлого.

***

В Иркутск мы приехали около восьми вечера. Я выскочила из маршрутки, огляделась, соображая, в какую сторону и на какую остановку нужно идти. Потом перебежала дорогу, но дойти до остановки не успела — путь мне преградил незнакомый мужик. А чуть поодаль стоял уже знакомый — тот самый коренастый.

— Только вякни, — пригрозил незнакомый.

— Ну что, подруга, вот и свиделись, — подходя ближе, произнёс коренастый . — Прокатимся?

— Никуда я не поеду, — попятилась я. — Я кричать буду.

— Кто тебя спрашивать будет. Кричи, всем пофиг.

Он мертвой хваткой вцепился в мой локоть и потянул за собой. Я упиралась, но никто не обращал внимания. Кричала во весь голос, но, как назло, рядом находился киоск с cd-дисками, и «Девушка Прасковья», льющаяся из его колонок, полностью заглушала мои крики.

Они втолкнули меня в ненавистный черный джип.

— Сволочи, вы… — я осеклась, увидев там же, на заднем сиденье Ромку.

Он смотрел на меня затравленно и хлюпал разбитым носом.

— Это ты? Ты им сказал про меня? — прошептала я в ужасе.

— Я не хотел… прости… — заскулил он.

Я буквально онемела от шока. Такой низости я не ожидала даже от него.

Коренастый развернулся к нему.

— Ну всё, Чича, вали. У тебя двадцать четыре часа, чтобы найти и принести остальное. А твоя невеста побудет пока с нами, чтобы тебе быстрее искалось. Но если к завтрашнему вечеру бабки не привезешь, то сам знаешь, что будет.

Дрожащими руками Чичерин открыл дверь, вывалился наружу, бормоча:

— Мариш, прости… Тебя не тронут… я найду… я обещаю…

Я рванула к другой двери, но второй мужик тотчас среагировал и поймал меня за руку.

— Куда? Сиди тихо. Никто тебя не тронет, отпустим завтра, если твой женишок всё принесет. А если не принесет — тут уж не обессудь.

— Да при чем тут я? Никакой он мне не жених! Выпустите! Он же просто сейчас опять сбежит!

Но они меня как будто не слышали.

Джип рванул с места и помчался прочь, нетерпеливо сигналя и обгоняя другие машины…

39

Тимур

В ушах так и стояли её слова: «Поздравляю, победитель лето две тысячи четвертого. Надеюсь, оно того стоило». Голова от них разрывалась. Но ещё хуже было то, как она потом сразу же отвернулась, как задрожали её плечи…

Один миг — и всю решимость выбило. И ничего не осталось: ни злости, ни ненависти. Как будто в одну секунду всё перегорело. И ничуть легче не стало — наоборот, только больнее.

Невыносимо было смотреть, как она плачет. Ещё и знать, что из-за меня. Я замер на пороге, глядя ей в спину. Тянуло подойти, обнять сзади, извиниться, сказать что-нибудь или ничего не говорить, а просто… неважно.

Силой заставил себя отвернуться, уйти, чтобы не видеть её, хотя толку-то. Всё равно не мог даже на минуту перестать об этом думать. И чем дольше думал, тем хреновее становилось.

Нафиг я это сделал? Лучше бы просто свалил отсюда. Потому что сейчас стало так паршиво, что просто не знал, куда себя деть.

Забурился на отшиб лагеря, чтоб ни одну физиономию не видеть, курил и думал: ну вот что за фигня? Никто никогда не смел меня унижать. А если кто и умудрялся как-то подгадить — огребал так, что потом по широкой дуге меня обходил и перекрещивался.

Она же попросту в душу плюнула, сделала так больно, как даже отцу с его откровениями не удалось. Обманула, предала, ещё и обсмеяла за спиной.

За такое любого другого я бы попросту изничтожил, а ей всего лишь показал, каково это — когда твои чувства втаптывают в грязь. Только вот почему-то от этого так хреново, как будто не её, а себя раскатал.

И это я ещё говорил, что отец размяк… А сам после её предательства еле держался, чтобы не мчаться к ней, не просить прощения.

Ну как держался? Недолго совсем. Всё равно потащился к ней.

Понятно, что всё, конец, что ничего у нас не будет. И она моё выступление не простит, и я сам никогда не стану ничего у неё выпрашивать. Не любит — как-нибудь переживу. Хотя от её слов до сих пор всё нутро разъедает. А стоит вспомнить гнусавый голос этого мудака её женишка «Я тебя люблю, Марина», так вообще глаза кровью наливаются. 

Лучше бы она сразу меня оттолкнула, лучше бы не дала ни единого повода думать, что тоже меня любит, лучше бы сказала всё, как есть. Может, и было бы больно, но совсем не так. Я бы её понял. И главное, не успел бы так сильно привязаться, не успел бы поверить ей, в неё, в нас.

И всё равно зря я её обидел. Понимал, что за дело, а чувствовал себя таким же мудаком, как Алик. Или ещё хуже.