Дневник немецкого солдата - Пауль Кёрнер-Шрадер

У меня мелькнула мысль пойти туда и прогнать этого солдата с девицей, как-никак я старше его по званию. Но солдат, возможно, знает меня. Будет потом звонить на всех перекрестках, что унтер с вещевого склада по ночам наводит порядок на кладбище.

Я подождал еще немного, но парочка не уходила. У этого солдата, возможно, увольнительная на всю ночь, черт его побери.

К перекрестку подошли два унтер-офицера и фельдфебель. Я знал одного из них и спросил:

— Уже домой?

— Да, пора. А ты куда?

— К Корлебеккену. Отведать конской колбасы.

— Тогда поторапливайся.

— Послушайте, друзья, — вдруг осенило меня. — Хотите порезвиться? Вон там на кладбище какой-то солдат крутит с девицей любовь. Под плакучим ясенем.

— Отлично! Будет потеха! — оживились приятели.

— Пошли, ребята. Этот парашютист, наверно, спутал кладбище с аэродромом. Вместо приземления мы устроим ему взлет.

Очевидно, я неплохо знаю психологию наших вояк. Забава им пришлась по вкусу. Уже минуту спустя я услышал голос фельдфебеля, требующего у солдата увольнительную. Блеснул луч карманного фонарика, и с кладбища донесся жеребячий гогот.

Теперь я мог спокойно отправляться к Корлебеккену. Там я заказал себе пива и конской колбасы.

Только я начал есть, как в переполненную пивную вошел какой-то ефрейтор в летной форме, браво отдал честь и направился ко мне. Над моим столом висела лампа. Ефрейтор вытянулся и попросил разрешения присесть.

— Пожалуйста, прошу вас, — кивнул я.

Летчик сел и положил на свободный стул какой-то сверток. Я с ужасом увидел, что это моя «посылка» — пакет с оружием. Тот, который я полчаса назад спрятал на кладбище.

У меня стало сухо во рту. Неужели предательство? Неужели этот Дворский меня спровоцировал, и теперь на улице стоят наготове агенты гестапо? Конечно, я слишком доверчив и легкомысленно неосторожен. Но зачем этот ефрейтор пришел со свертком в пивную и подсел ко мне? С каких это пор гестаповцы стали прибегать к таким изощренным методам? Почему они просто не врываются сюда и не берут меня с потрохами?..

Разглядывая ефрейтора, я по форме узнал, что он из строительного батальона военно-воздушных сил. Человек в годах. Он все время нетерпеливо смотрел на часы.

— Куда вы спешите? В Нойгерсдорф или в госпиталь, что в Георгсвальде? — спросил я ефрейтора. — И в том и в другом случае у вас еще есть время до прихода поезда.

— Благодарю, — ответил ефрейтор.

Он пригнулся к столу, и я разглядел его лицо, морщинистое, немолодое. На запястьях больших широких рук виднелись черные полосы.

Вынув из кармана бельевой мешок, я накрыл им сверток на стуле. Да, это точно мой сверток.

— Вы давно в госпитале? — спросил я ефрейтора.

— Нет, господин унтер-офицер, я не в госпитале. Я тут навещал знакомых, — он говорил с южногерманским акцентом.

— Значит, вы переночуете в гостинице Центральной?

— Нет, нет, я уеду.

— Вы что, баварец?

— Без пяти минут. Я из мест, где протекает Оре, господин унтер-офицер.

— Разве там есть уголь?

— Почему вы задаете такой вопрос?

— Я вижу на ваших руках следы шахтерской профессии. Вы работали в забое?

— Да. В мирное время был шахтером.

Он снова взглянул на часы, уплатил, встал и отдал честь. Пристально посмотрев на меня, он взял свой сверток и вышел. Я бросил ему вслед:

— Счастливо, шахтер!

Затем поспешил расплатиться, вышел из пивной и пошел к станции Филиппсдорф. Скоро прибудет ночной поезд, электричка. На платформе уже включили свет. Громко ревела сирена возле неогороженных переездов. На платформе стоял единственный пассажир — ефрейтор военно-воздушных сил. Поезд остановился, ефрейтор, держа в руке сверток, прыгнул в тамбур вагона, и поезд тронулся. Свет на платформе погас.

Я шел в задумчивости по тихому, спящему поселку. Над ним, громко крякая, летели дикие утки. Они направлялись в сторону соседнего озера.

Это происшествие не дает мне покоя. Что это за ефрейтор? Военнослужащий или партизан в форме гитлеровского вермахта? Может быть, один из тех, для кого Дворский просит военную форму? Жаль, что не удалось поговорить с ним. Впрочем, о каком разговоре может идти речь! Я же сам не хотел ни с кем знакомиться.

Я понимаю, что гораздо рискованней поручить доставку свертка штатскому, его может задержать любой патруль. У солдата требуют только документ, но никто не посмеет спросить, что у него в свертке.

Я подходил к госпиталю. По высокому путепроводу прошел поезд, колеса гулко стучали. На фронт перебрасывали свежее пушечное мясо. Рыцари похода на Восток идут навстречу неминуемой смерти. Да, эту вену необходимо перерезать.

Уже лежа в постели, я подумал, что взрывчатку следует спрятать. Может нагрянуть инспекция, и тогда все заберут.

Меня снова стала мучить бессонница. В эту ночь я не сомкнул глаз, лишь под утро ненадолго забылся. Мне приснилось, что я прячусь под могильной плитой, за мной гонится гестапо. Но мне никак не удается протиснуться под плиту. Сквозь сон я услышал песню:

Убьют ли на Волге…Умру ли я в Польше…

Проснулся.

По улице шагала с песней колонна солдат. На подушке увидел кровь. Она шла у меня горлом.

На службу я пришел разбитый. Штюкендаль спросил:

— На кого ты похож? Что, крепко выпил?

— Нет, совсем не то. Не сомкнул глаз. Потом мне что-то идиотское приснилось, а тут еще рана кровоточит.

— Я постелю тебе несколько одеял на стол в задней комнате. Приляг там, поспи… Да, — Штюкендаль что-то вспомнил: — Ты не заходил вчера сюда после работы?.. Не хватает четырех пистолетов и порядочно патронов…

— Заходил. Я отдал их Бауманну. Он здесь новичок, у него недостача, а по нашим спискам никто не заметит пропажу этих четырех пушек.

— Тогда порядок. А то я подумал, что кто-то проник к нам и стащил оружие с патронами.

Я лег на стол и немного соснул, через час встал, уложил взрывчатку в чемоданчик и отнес ее к Францу Хольфельду. Тот спрятал чемоданчик в погребе среди банок с соленьями.

И снова однообразно потекло время…

— Унтер-офицер, мою семью разбомбило. Я еду домой на побывку. Не сможете ли вы дать мне китель получше и более приличные брюки?

— Не беда, если дома увидят, как живут немецкие солдаты. Зачем людей обманывать? Вы потеряли близких?

— Нет, слава богу, нет. Все живы. Но кто знает, надолго ли? На сей раз они спасли только собственную жизнь. Все имущество сгорело.

Приходили и другие.

Вот один щелкнул каблуками и браво отрапортовал:

— Ефрейтор Гекманн просит господина унтер-офицера выдать ему по случаю отъезда в отпуск новые носки, потому что старые сильно натирают. Разбомбило всю мою семью.

В таких случаях я ставлю на прилавок бывшей скорняжной два больших картона с попарно сложенными носками. Я пододвинул их ефрейтору и сказал:

— Выбирайте, Гекманн. Куда же вы едете?

— В Ремшейд, господин унтер-офицер.

— Ваши близкие ранены или погибли?

— Не знаю, господин унтер-офицер. А если кто пострадал, придется и с этим смириться. Надо быть твердым, как говорит наш доктор.

Придав лицу наивное выражение, я спросил:

— Какой же врач вам это прописал?

— Не врач, господин унтер-офицер. Доктор Геббельс, который постоянно вселяет в нас дух!

Ефрейтор рылся в картонках, искал носки, проверял, примерял, сворачивал их, снова что-то брал, затем менял свой выбор, искал другие. Наконец он объявил, вытянувшись:

— Я оставлю себе старые, господин унтер-офицер. Эти все слишком малы для меня.

Штюкендаль заметил:

— Нам нужны не только доктора, умеющие нас ободрять; но и такие, что умеют вязать носки.

— Скоро, очень даже скоро у нас будет много носков! — воскликнул молодой ефрейтор тоном нашего «шприца», когда тот делает нам «вливание духа». — Как только на вооружение будет принято секретное оружие, мы доберемся и до хлопковых плантаций, и до огромных овечьих отар на востоке России.

— Что у вас за ранение, Гекманн? — спросил я сочувственно.

— У меня четыре ранения, господин унтер-офицер. В правую ляжку, в правое предплечье, в бедро и в левую ногу с осложнением на кость. А в бедре застаивается кровь и гной.

— Осколки?

— Да, от «катюши».

— Ах, вот как, «катюша» действует. А наше секретное оружие настолько засекречено, что о нем пока никто ничего толком не знает.

Гекманн вытянулся возле двери, выкинул вперед правую руку и отчеканил браво:

— Благодарю господина унтер-офицера за готовность поменять мне носки!

Он щелкнул каблуками, резким движением ухватился за ручку двери, нажал на нее и, пятясь, вышел. Затем тихо прикрыл за собой дверь.