Самое красное яблоко - Джезебел Морган

никто не посмел бы его осудить. Но меня отравили мои же сказки и старые легенды, их древняя красота проросла во мне, заставив мерить все мерой давно уже устаревшей.

Выбирая между жизнью короля и тысячами жизней подданных, я выбирала их. И хочется верить, что Мортимер, последний истинный король Альбрии, выбрал бы так же.

Я не удивилась, когда скрипнула внизу дверь башни и белые отсветы фонаря замелькали по стенам. Как когда-то я пришла за Рэндаллом, кто-то должен был прийти и за мной.

Но меньше всего я ждала, что это будет Кейтлин, старая Кейтлин, неотлучно оберегающая Гвинлледа с его самого первого дня.

– Я скорее ждала, что ты принесешь мне яд, а не дорожный плащ. – Шутка вышла дурная, но Кейтлин все равно улыбнулась.

– Я знаю, что у тебя на сердце, королева, и не могу тебя винить. Может, только ты и способна еще спасти маленького короля.

– Спасти? – коротко рассмеялась я, и горький смех быстро замолк, оборвавшись кашлем. – Сейчас я ему желаю лишь смерти!

– Иногда только так можно уберечь от ошибок столь злых, что и жизнь дальнейшая, и неблагое посмертие окажутся мукой.

Я всмотрелась в нее, в тени, текущие по лицу, словно вот-вот облик старой няньки сгладится и растает, открывая под собой нечто иное, но, когда уже глаза мои различили дрожащее марево и тонкие черты дивных соседей, я трусливо отвела взгляд. Мало ли что померещится в полумраке.

– Ты должна знать, королева, никого он к себе не подпустит. – Она повела меня вниз, и голос ее столь же верно указывал мне путь, как и свет фонаря, но и следовать ему было столь же страшно, как и лететь в огонь. Но разве иное мне оставалось? – Никого, кроме тебя. Твоя любовь всегда была ему желанней прочих, а потому и предательство твое ударило сокрушительней. Но если ты принесешь к его ногам дары и мольбы о прощении, он с радостью примет их, своим же предчувствиям не веря.

У застекленного перехода во дворец она оглянулась, и глаза ее, черные, как беззвездная ночь, более любых слов сказали мне, кто она есть, кто все эти годы ходил по дворцу рядом со мной.

– Но даже у тебя будет только одна попытка, королева. – Слова ее текли туманом и вплетались в мои мысли, и не могла я уже понять, вправду ли говорит со мной Кейтлин или мои раздумья звучат ее голосом. – Будь милосердна и подари ему смерть от твоей руки прежде, чем он погубит всех нас.

– Как же я смогу это сделать? Он не потерпит оружия в моих руках, особенно сейчас.

Грустная улыбка скользнула по ее губам, вновь возвращая облик старой усталой женщины, слишком мудрой, чтобы быть доброй.

– О, ты знаешь это и сама, не так ли? Поднеси ему в дар то, что он жаждет более всего на свете, то, в чем прежде ты отказывала ему. А уж как обратить дар в оружие – то подскажу не я. Но где искать совета – тоже тебе ведомо.

Она набросила теплый плащ мне на плечи и осталась в дверях, но долго еще я ощущала ее присутствие за своим плечом.

Я действительно знала, у чего можно испросить совета, и цена меня уже не пугала. Лишь бы хватило времени – до матушкиного сада путь не близкий. А потому мне нужен конь, быстрый и бесстрашный, чтобы нестись сквозь бурю, и выносливый, чтобы не пасть посреди вересковых пустошей.

Но у конюшен меня уже ждали.

Он шагнул навстречу, и молния отразилась в мече, бессильно опущенном к земле.

– Прости меня, королева. – Хриплый голос генерала вплелся в шорох и звон ливня. – Я не могу ему противиться. Но и смотреть, как моих людей гонит он на гибель, не могу!

В темноте не различить было лица лорда Родерика, но я читала его легко, как книгу при чистом утреннем свете: чары подтачивали и ломали его волю, но не могли сломить верность генерала своим воинам, верность, на которой возрос он, на которой стоял он.

– Он велел не выпускать тебя, не позволять тебе покинуть дворец. – В левой его руке коротко блеснул кинжал. – Его воля сильнее, и это… ужасно. Ужасно не принадлежать себе.

Молния сверкнула над его головой, осветив лорда Родерика – усталого, сгорбленного… протягивающего мне кинжал рукоятью вперед.

– Ты единственная, кто сохранил разум, недобрая королева. Только ты можешь хоть что-то изменить. Ты должна уйти.

Рыдания комом подступили к горлу, не давая вздохнуть. Я понимала, о чем говорит он, о чем просит, но разве могла я сделать это? Разве могла я убить – собственными руками? Когда я приняла кинжал из его рук, пальцы дрожали.

– Простите меня, генерал, – беззвучно шевельнула я губами.

Он был верным слугой престола и хорошим человеком, он заслуживал быстрой и легкой смерти, верного удара, но руки мои были слабы и никогда прежде не держали оружия. Я била по наитию, в грудь, но руки дрожали, и лезвие едва распороло камзол. Тяжелая ладонь генерала легла поверх моей, надавила, направляя лезвие, и темная пена выступила на его губах, и кровь обагрила мне руки, и меч со звоном упал на плиты двора.

Я осталась с ним, пока не погасли глаза, пока тело его не сделалось пустым и чужим. Разве такой смерти ты заслуживал, лорд Родерик? Разве справедлива такая расплата за твою верность?

Ливень омыл лезвие кинжала, и вновь оно блестело ярко и чисто. Я забрала его с собой.

Как память.

Как наказание.

* * *

Чем дальше от Каэдмора, тем тише становилась гроза и светлее небо, но ливень бушевал и здесь, размывая дорожки сада. Конь подо мной едва переставлял ноги – этот был уже третьим, менять их приходилось на каждой почтовой станции. Ветер гнул старые яблони, и плоды, не успевшие налиться спелым багрянцем, срывались на землю. Словно во сне я подобрала одно такое, оттерла от грязи и надкусила.

Не знаю, чего я ждала: медовой сладости, чар, что затуманят разум и милосердно скроют за пеленой последние дни, или металлического привкуса крови, от которого скрутит желудок? Но яблоко, мелкое, недозрелое, оказалось мягким и водянистым, почти безвкусным, – легкий сладковатый привкус скорее померещился мне, чем был на самом деле.

– Мы помним заветы вашей матушки, – еще в прошлый приезд сказала мне Агата. – Тайком от молодой госпожи носим яблоки к темному камню, пусть и отступил от него далеко лес. Каждый год носим, кто сколько уворовать сможет, да только не забирает