Четыре Ступени (СИ) - Елена Квашнина

Светлана, памятуя о бескорыстном и частенько весьма своевременном заступничестве Дрона, положила себе два раза в неделю непременно звонить Юрке, при случае и встречаться. По возможности тактично наседать на его пристрастие к алкоголю. К собственному удивлению, решение своё проводила в жизнь неукоснительно. Сначала Дрон недоумевал, для чего это она начала бомбардировать его звонками. Больше радовался, чем тяготился. Потом догадался. Взмолился однажды:

- Светка! Ну что ты меня всё время пилишь? Я на ком женат, на тебе или на Таньке?

- А что, Таня терпит? - нарочито театрально изумилась Светлана. Она никогда не видела Таню. Знала о ней совсем немного. То, что посчитал возможным обнародовать Скворцов. Да, пожалуй, отдельные реплики и оговорки Дрона давали скудную информацию.

- У меня лучшая в мире жена! - расхохотался Дрон. - Мы тут у меня гулеванили одной компанией. Сутки, наверное. Перебрали, само собой. И разом все отключились. Просыпаюсь на следующий день, к обеду где-то. головка бо-бо, сама понимаешь. Еле глаза продрал. Гляжу мутным взором, а на столе пиво стоит. Два баллона, не меньше. Прикинь, да? Мне все мужики завидуют.

- И Скворцов? - ехидно осведомилась Светлана.

- Нет, - снова захохотал Дрон. - Лёха Скворцов - это та же Светка Кравцова. Только в портках и с кислой рожей. Лучше расскажи, как у тебя на работе.

Юрка всегда точно знал эффективный способ не только прервать нравоучения приятельницы, но и подтолкнуть разговор к завершению. Светлана не особо распространялась о рабочих делах. Не любила. Достаточно того, что однажды попросила помощи в поисках нового места. Получила обещание пусть и не сразу, но поспрошать народ и вообще иметь в виду данный вопрос. На том успокоилась. Старалась не заикаться о своих делах. Впрочем, дел-то никаких особых не было.

Жизнь походила на конвейер. Дом, где помещались любящие и любимые мама с папой, старающиеся ходить вокруг ненаглядной дочери на цыпочках, где эта дочь спала, ела, читала, готовилась к урокам и пряталась от реальности. Школа, где не было душевно расположенных к ней людей, где всё время приходилось быть начеку, контролируя каждый жест, взгляд, слово, где тратились все силы и лучшие дни жизни. Ещё дорога между домом и школой, где происходили ни к чему не обязывающие встречи со знакомыми лицами и разговоры ни о чём с этими лицами. Иногда продуктовые, промтоварные рынки и книжные магазины. С лотков Светлана книг не покупала. Брезговала. Не лотками, книгами в их ассортименте. По субботам регулярно случались поездки на оптовый рынок вместе с родителями. Таким приблизительно манером обстояли у Светланы дела. Она вдруг начала мечтать об отпуске на даче. Там обычно лениво и неторопливо один день перетекал в другой, знаменуя эти перетекания по большей части буйными красками закатов и нежными, пастельными тонами рассветов. И разговоры с родителями, с соседями или просто знакомыми людьми так же неторопливо, плавно возникали, не обрываясь на полуслове. И спалось крепко. И светло мечталось на ступеньках крыльца. Там можно не прятаться от реальности.

Светлана с трудом дождалась окончания экзаменов, во время которых ей пришлось сидеть в комиссии вместе с Панкратовой или, значительно чаще, дежурить за столиком в вестибюле. Накануне отъезда последний раз позвонила Дрону. Попрощалась до сентября. Заискивающе попросила:

- Постарайся не прикладываться к рюмке до осени, ладно? Если ты пьяным с крыши свалишься, я даже узнать об этом не смогу вовремя. У меня сейчас единственный близкий человек - это Дрон. И если с ним что-нибудь случится, я останусь одна, никому не интересная. Ты мне очень нужен, Юр.

Дрон ошарашено помолчал. И совсем тихо, серьёзно ответил:

- Хорошо, Свет. Постараюсь. Ради тебя, солнце моё.

Они распрощались до осени. На сердце у Светланы было спокойно. Юрка не любил обещать. Но если уж давал слово, то держал его твёрдо. Морщился, пыхтел, чертыхался сквозь зубы, а слово держал.

*

Отпуск. Блаженное для учителя слово. Сорок пять рабочих дней, пятьдесят шесть календарных. И состояние блаженное. Жаль, осознание блаженства наступает в последние дни перед выходом на работу. И становится до слёз обидно, что вот едва начал отдыхать, едва почувствовал свободу. А она уже и заканчивается через неделю. И опять уроки, планёрки, заседания методобъединений, педсоветы, журналы, отчёты, тематические недели, Иванов избил Сидорова, Петров украл журнал, Степанова шарила по карманам, Николаев и прочие из двоек не вылезают, прогульщики записные. Вроде, оглянуться не успел, в себя прийти, глянь, уже лето к концу потянуло. Ночи вызвездились. Небо днём высокое, холодной ясной голубизны. Облака перистые. Солнышко ещё обжигает плечи, а зайди в тенёк и хочется кофточку набросить. Ветер порывами, холодный, рвущий полы ситцевого сарафанчика, треплющий волосы, срывающий с веток первые пожелтевшие листья. И рябина у калитки горит закатным пламенем, обещает морозную зиму.

В новый, третий по счёту, учительский свой год Светлана шагнула бестрепетно. Сцепила зубы и шагнула. Решение лежало на дне души, бессознательно принятое, тем не менее, твёрдое, окончательное. Не ждать, когда наконец начнётся настоящая жизнь. Такая, какой хотелось. Она может не начаться никогда. Надо принимать как данность то, что имеешь. Появится шанс поменять место работы - не упустить. А пока трудиться в школе. Появится любовь - не пробежать мимо. А пока обходиться без неё, окаянной. Появятся желающие стать друзьями - шагнуть навстречу. А пока постараться самой не отталкивать от себя людей. И учеников тоже. Проживать каждый день полноценно, не откладывая на потом горе и слёзы, смех и радость. Другой жизни не будет, потерянные дни назад не вернутся. О завтрашнем дне думать? Надо, разумеется. Да не зацикливаться на нём, не жертвовать ради него всем.

И третий год, на удивление, дался значительно легче. История с Орловым благополучно всеми забылась. Даже Панкратова перестала кидать в сторону Светланы косые взгляды. Галина Ивановна по-прежнему относилась благосклонно. Лев Яковлевич весело ухмылялся при встрече. Однажды довольно сообщил, что та, чьё место временно занимала Светлана, после декрета решила уволиться. И Светлане, мол, нечего теперь портить нервы, подыскивая другую работу. Завуч начальной школы Розалия Борисовна и социальный педагог Оля иногда обращались за помощью или просто так задерживались рядом, поболтать минутку. Светлана начинала чувствовать себя своей для них, для некоторых других коллег. Не окончательно своей, но в значительной степени. Буфетчица Валентина, низкорослая, шкафоподобного сложения женщина, теперь периодически подмигивала Светлане с видом заговорщика, когда та дежурила по буфету. Это означало, что после четырёх часов нужно заглянуть в подсобку к Валентине за оставшимися после продлёнки двухсотграммовыми пакетиками молока. Детишки из групп продлённого дня молоко не слишком жаловали. Чай, какао и уж конечно соки обычно выпивали, молоко же их почему-то не устраивало. Валентина не взрезала все пакетики, не хотела переводить продукт. Дожидалась очередную группу, стоя возле стола с подносами, на которых поблёскивали пустые стаканы. В руках держала большие острые ножницы. Требовала у малышей: