Любовь с последнего взгляда - Ведрана Рудан

Он сказал: приду в полдень. Эка не любила шпинат. Я его положила в бутылочку, завернутую в белую салфетку, пусть она думает, что там молоко. Она сосала и сосала, а потом перестала сосать и все выплюнула. Мы обе были совершенно зелеными, и обе смеялись. Он появился в половине двенадцатого. Где мои рубашки? Они еще влажные, на диване лежат, ты же сказал, что будешь в двенадцать, смотри, что она сделала, видишь, какие мы зеленые, сейчас поставлю доску и утюг, сейчас, мигом. Эка стояла в манеже и улыбалась, показывая нам четыре зуба. Слушай, какого хрена ты делаешь целыми днями, чем ты занимаешься, если не в состоянии погладить две рубашки, неужели это так трудно, я что, слишком много от тебя требую? Просто ты пришел на полчаса раньше, дело только в этом. Ты просто обыкновенная ленивая корова, лицо у него побелело. Я вообще-то ничего не имею против коров, если только речь не идет об оскорблении. И эти слова, насчет коров, удивили меня. Какая корова, я извлекала его рубашки из кучи выстиранного белья. Пятнистая корова, ответил он после короткой паузы. Мое лицо было обращено к его рубашкам. Я чувствовала, что мы ему противны, обе, он смотрел на меня так, словно меня заплевала не наша с ним дочка, а пьяный бездомный. Да, я чувствовала, что мы ему противны, обе. Слушай, если ты так спешишь отправиться в дальнюю дорогу, возьми доску, возьми утюг и погладь! Говоря это, я расставляла доску. Ах ты сука подлая! Тебя что, кобель твоей мамаше сделал? Я? Я должен гладить?! Я?!

А тогда какого хера здесь делаешь ты, какие здесь у тебя обязанности? Гладила всегда я, он никогда, и я всегда считала, что это мой выбор, а не обязанность, не работа. И это… про нее, я имею в виду про мою старуху, не очень-то мне было приятно слышать. Я… ее никогда не любила, она для меня ничего не значила. Да и ругательство это, насчет кобеля, вовсе не что-то такое, из-за чего следует все бросить, вдохнуть, выдохнуть, вдохнуть, выдохнуть, успокоиться. Но я поняла, что он этим хотел сказать, он хотел, чтобы у меня перед глазами возник образ! Она, на четвереньках, у нее за спиной ждет здоровенный черный кобель с торчащим красным хером. Да кто он такой, чтобы соединять вместе мою мать и пса, который болтается на улице без хозяина?! Этот пес должен был оседлать меня, таков был подтекст, я прочитала это в его глазах. Неприятное чувство. Мои глаза наполнились влагой. Я его хер не сватаю с пиздой уличной сучки. Я разозлилась, именно разозлилась, и справилась со слезами. Лучше бы мне было дать им свободно пролиться. Когда я плакала, я вызывала в нем любовь. Когда я плакала, он обнимал меня и говорил: маленький мой… Да, кобель, сказала я, а потом этот кобель твоего отца в жопу выебал. Так я и сказала. Да. Именно это я сказала. Кобель твоего отца в жопу выебал, вот как я сказала! Его отец умер дней десять назад, ну, может, на день-другой раньше. Он любил отца. Именно любил. И его смерть стала для него страшным ударом, потому что она была очень неожиданной, если смерть вообще можно ждать, очень или не очень. Пока мы живы, мы считаем, что смерть не имеет к нам никакого отношения, что в могилу отправляются какие-то другие люди. Те, которые полное говно, или те, которые слишком хороши для этого мира. И мы даже не думаем, сейчас-то я мертва и вижу вещи более отчетливо, не думаем о том, что смерть — это совершенно обычная, банальная вещь, такая же как ежеутреннее опорожнение прямой кишки или ежевечернее почесывание волосатой задницы. Нам, людям, ясно, что смерть — это природное явление, но она все равно кажется нам неприемлемой. Тотально. Никто не готовит нас к смерти. Нам постоянно говорят о жизни, все наши планы строятся так, словно смерти нет. Будь у нас даже десять жизней, мы все равно не сумели бы поставить галочки рядом со всеми делами, записанными в наш ежедневник, вот о чем я говорю. Поэтому, когда человек с утра отправляется на охоту, он не ждет, что с охоты он живым не вернется. А охота это не очень рискованное приключение. В руках охотника смертоносное ружье, у кабанов только клыки, у оленей рога, у серн тонкие ноги, у птиц маленькие клювы, у барсука неглубокая нора, всё на твоей стороне. Тем не менее… Легкий туман, на небе молодой месяц, ты крадешься, определяешь, откуда дует ветер, мечтаешь о том, что убьешь кабана и поставишь ногу в сапоге на его мертвую голову… Бабах! Кто узнает, какими были последние мысли, как звучит последний вздох охотника, которого убил другой охотник, приняв за кабана? Кто может ожидать такой смерти? Охотник? Другой охотник? Да никогда! Семья охотника? Сын охотника, сам тоже охотник?!! Свекор был страстным охотником. Муж рассказывал, как они вместе ходили в лес. Осторожно, замолчи, не шуми, спрячь, посмотри, только смотри, учись, слушай, остановись, не говори, молчи, только шепотом, писай тихо, не спрашивай, можно ли остановиться поссать, просто остановись и тихо сделай дело, зачем ты ссал, листья шуршат, только не на листья, нет, нет, не на листья, пошел, вперед, это лес, лес, двигайся, стой, слушай, прислушайся, учись, тихо, тише, стоп! Так говорил мальчику папа. Потом он тащил его за собой на большое дерево. И в его ветвях они, папа и мальчик, спрятавшись, подстерегали толстых соек.

Когда я была маленькой, у нас в клетке жили две сойки. Дом тети Мери был на самом верху нашей улицы-лестницы, наш внизу, в самом начале. Муж тети Мери, дядя Тони, днем никогда не поднимался по лестнице. Когда ему что-то было нужно, он кричал: Мери, Мери, принеси мне острогу, Мери, Мери, принеси мне вершу, Мери, Мери, принеси сеть! Тетя Мери спускалась вниз по лестнице и приносила. Толстая невысокая женщина, она отдувалась, пока шла, пух, пух! Наши сойки научились кричать: Мери, Мери, Мери! Тетя Мери выскакивала на террасу и кричала: Тони, Тони, что тебе нужно, Тони? Сойки кричали: Мери, Мери! Тетя Мери кричала: Тони, Тони, ты меня звал? Сойки кричали: Мери, Мери… Я пряталась за полузакрытыми жалюзи и писалась от смеха в маленькие белые трусики. Когда тетя Мери сообразила, что это кричат наши сойки, она перестала реагировать, как бы ни орал дядя Тони, и ему приходилось всякий раз подниматься по лестнице. Толстый невысокий мужчина, вверх по лестнице, пух, пух! Наш пес Панчо валялся перед нашим домом, две наши кошки лежали у него на животе. Часами. Если мимо Панчо проходили чужие кошки, он начинал сходить с ума, стряхивал с живота Рысика и Сладкий Виноград и несся за чужаками. Они взлетали на шелковицу, Панчо лаял: гавгавгавгавгав… А потом подключались сойки: гав, гав, гав. Сойки: гав, гав, гав, Панчо… Бабушка накрывала клетку коричневым летним одеялом с двумя серыми полосами или белой тканью, на которой большими буквами было написано «AZUKAR». Это были распоротые мешки, в которых амеры когда-то давно присылали нам гуманитарный сахар. Из них потом многие сделали покрывала. И чем чаще их стирали, тем белее и мягче они становились. Когда бабушка накрывала клетку, сойки замолкали. Но в другое время птицы слишком шумели, мешали туристам, которые все чаще приезжали в наш городок. Они спали и утром, и после полудня, и вечером. Бабушка сделала из соек гуляш. Я ела этот гуляш из соек, с полентой, облизывала и сосала тонкие, тонюсенькие косточки, я не знала, что ем соек. Я же никогда раньше не ела птичье мясо. Никогда. Мама мне сказала: ха, ты съела наших соек! Я не заплакала. Но мое маленькое сердце было ранено, и душа моя болела. Бабушке я этого никогда не простила. Старая сука, она сломала им тоненькие шеи.