Убить Ланселота - Андрей Басирин

Герцог огляделся. Вдоль парковых дорожек стояли каменные изваяния, изображавшие израненных, умирающих людей.

– Что верно, то верно, братец, – самодовольно хохотнул он. – Статуи эти – творения Базилиска. Он, знаешь ли, реалист: рабски копирует природу.

– Вот только его творениям не хватает жизни, – пробормотал Тальберт.

– Что ж… Придется тебе у него поучиться.

Глава 8

ШАРЛАТАН С ТОГО СВЕТА

– Он опасен, – сказал король Лир.

– Он опасен, опасен.

– Опасен!

Короли заговорили одновременно, перебивая друг друга. Уловить что-либо в этом хаосе было невозможно. Слова сплетались, накладывались друг на друга:

– Что же нам делать с проклятым Истессо?

– Могучим, великим, чудесным героем?

– Он смуту и беды несет повсеместно!

– Не жить Ланселоту. Мы это устроим!

Его преосвященство вскочил на скамью. Ноги его сами отбили чечетку.

– Знайте, глупцы, что известно мне средство: враз изведу вам того Хоакина.

Короли подхватили:

– Что ж вы молчали?

– Ах, как интересно!

– Садитесь удобней. Рассказ будет длинным.

Жрец крутнулся на одной ножке и сел. На лице его проступило смущение. Так смущается солидный человек, поймав себя на том, что подпевает модному шлягеру.

– Говорите же, ваше преосвященство.

– Для начала рассмотрим факты. Наш уважаемый Фью Фероче наломал дров.

– Я протестую!

– Зря, ваше магичество. Вы пошли на поводу у меркантильных интересов. Что это за местничество? Кто просил вас лезть в деревудские дела?

– Как будто вы поступили бы иначе, – окрысился шарлатан. – Деревуд – это золотое дно. Вот только при Хоакине я не получал от него никаких доходов. А Неддам из вольных стрелков сливки выжмет! Будьте уверены.

– О да. Вы справились великолепно. Золотое дно. Хм… Но у вас теперь нет чудища. А это соблазн. Простонародье может взбунтоваться.

– Согласен.

– Значит, кто-то должен помочь вам зверем великим. Чьи земли соседствуют с Тримегистией?

– Октанайт, – быстро сказал король Лир.

– Исамрод, – обрадовалась блондинка.

Фероче покачал головой:

– Нет-нет. Чужое чудище в стране? Никогда! Это против устава Дюжины.

– Но, Фью, это же временно. С вашим зверем ничего не случилось. Когда мой план приведет к успеху, вы прилюдно объявите, что Бахамот выжил. Или воскрес. Как вам больше нравится. Вам лишь надо продержаться на троне.

– Так у вас есть план, ваше преосвященство?

– Да. Мы расправимся с Истессо. И сделаем это вот как…

Гвардейцы брызнули в разные стороны. Это спасло их от удара, когда герцог ворвался в тронный зал. Широкими шагами он помчался к трону. Выхватил из-под сиденья парик, напялил его. Сверху – герцогскую корону. Глазки Розенмуллена довольно сверкнули:

– Уф-ф! Ну и жара. Приятно вновь оказаться самим собой. Располагайтесь, господа.

Истессо поискал взглядом стул или диван. Ничего подобного не отыскалось. Приглашение герцога оказалось пустой формальностью. Обстановка в лаборатории Фероче была куда более демократичной.

– Итак, господин Хоакин… – Герцог забрался с ногами на трон, повозился там, устраиваясь. – У вас послание от шарлатана. Давайте же его сюда.

Стрелок достал письмо и протянул Розенмуллену. Тот сломал печать и нетерпеливо пробежал глазами первые строчки.

– Так-так-так. Фью в своем репертуаре. Лабораторная крыса…

Он поднял взгляд на Хоакина:

– Говорите, старое заклятие Бизоатона?

– Да. Его магичество утверждает, что ключ у мертвого шарлатана. Но вы же умеете допрашивать тени ваша светлость?

– Это мой конек. И Фероче прав. Я обожаю возиться с мертвецами.

Розенмуллен окинул взглядом скульптора и поэта. В его глазах промелькнуло удивление.

– Кто вы такие, господа?

– Мы? – затрясся поэт. – М-мы люди искусства. В «Бородароссе»… помните?

– Ах да. Вольные художники.

Герцог хлопнул в ладоши. Вбежал камергер.

– Препроводи этих. Обустрой вместе с остальными комедиантами. Да, и пусть принесут зеленый столик. Я желаю общаться с духами.

– Слушаюсь, ваша светлость. Будет исполнено.

Камердинер увел Тальберта и поэта. Герцог же повернулся к Хоакину:

– Вот и славно. С этим разобрались. Сейчас принесут инструменты, и приступим. Скажите, вы хотите поговорить с одним лишь Бизоатоном?

– А с кем еще?

– Да мало ли. Я обожаю вести беседы с Эльзой. Она была подругой Ланселота в стародавние времена… очаровательная женщина. Мой предок-бургомистр порой заглядывает. Высказывает интересные мысли. Очень. Соглашайтесь, Хоакин. Я многому научился у него.

– Спасибо, ваша светлость. Как-нибудь в другой раз.

– Жаль, жаль. Подумайте хорошенько, господин Истессо.

Подручные герцога-некроманта принесли спиритический столик. Разложили на нем хрустальный шар, две колоды карт, иглу и помятую жестяную миску с водой. Неприметные статисты в черном задернули шторы. Тронный зал погрузилась во мрак. Загремели расставляемые кресла, зашелестели покрывала, вспыхнули огоньки свеч.

Инцери забеспокоилась:

– А можно мне что-нибудь зажечь?

– Конечно, сударыня. Свеча, зажженная первостихией огня, придаст силу нашему ритуалу. Не стесняйтесь. Жгите!

Перед саламандрой поставили подсвечник, и Инцери торжественно дунула на фитили. Вспыхнули три огонька. Довольная и смущенная, ящерка спряталась под креслом.

Когда приготовления подошли к концу, герцог махнул слугам:

– Можете идти. Этого новенького… как его?… Ах да, поэта. Предупредите. У меня высокие требования к литературе. Должен соответствовать.

Черные поклонились и растаяли в темноте. Камергер задержался, чтобы снять пылинку с рукава герцога.

– Не забывайте, ваша светлость, – шепнул он, – сегодня собрание Дюжины. Вы и так все время опаздываете.

– Спасибо. Ценю вашу заботу, но магия превыше всего. А сейчас оставьте меня.

Сеанс черной магии начался. Розенмуллен бросил иглу в миску с водой и принялся делать пассы. Игла всплыла и завертелась, словно дворняга, учуявшая запах овсяной болтушки.

– Аббатство! – воззвал герцог. – Бестиарий! Виолончель и Гарнитура! Доминантой заклинаю и Епархией.

Над миской закурился разноцветный дымок. Хоакин в который раз подивился, насколько разные люди уживаются в герцоге. Кто такой Эрик Румпельштильцен? Обжора, пьяница и самодур. Розенмуллен и на троне корчил из себя чудака, покровителя искусств.

А вот Розенмуллен-маг представлял собой совершенно иное. Шутовство и развязность слетели с него, словно луковая шелуха. Остались точность и пунктуальное следование ритуалу.