Довлатов - Анна Ковалова

Неожиданно Лосев подал документы в ОВИР. В «Костре» началась легкая паника. Все-таки орган ЦК комсомола. А тут — дезертир в редакции.

Разумно действовал один Сахарнов.

Святослав Сахарнов:

В своей книге он подробно описывает внешнюю сторону отъезда Лосева за рубеж. Я помню и скрытую. Совершенно неожиданно приходит Лосев и говорит: «Мне телеграмма от Бродского: „Немедленно выезжай, есть место в Мичигане“». Имелась в виду должность преподавателя русского языка в одном из американских колледжей. Но должность заведующего отделом, которую занимал Лосев, номенклатурная, он был утвержден в Москве, освобождение от нее — скандал, могут Лосева задержать, долго мурыжить. Решили, что он напишет заявление, в котором попросит перевести его на должность простого литсотрудника. Звоню в Москву, объясняю — поэт, драматург, пишет, хочет писать еще больше, надо отпустить на благо советской литературы. Отпустили, никаких вопросов не было. «У него богатый дядя в Америке!» — это уже Довлатов цитирует Балуева (см. «Ремесло»).

…Я стал на авторов как-то иначе поглядывать. Приезжал к нам один из Мурманска — Яковлев. Привез рассказ. Так себе, ничего особенного. На тему — «собака — Друг человека». Я молчал, молчал, а потом говорю:

— Интересно, в Мурманске есть копченая рыба?

Автор засуетился, портфель расстегнул. Достает копченого леща… Напечатали… Собака — Друг человека… Какие тут могут быть возражения?..

Опубликовал Нину Катерли. Принесла мне батарейки для транзистора. Иван Сабило устроил мою дочку в плавательный бассейн… В общем, дело пошло. Неизвестно, чем бы все это кончилось. Так, не дай Господь, и в люди пробиться можно…

Тут, к счастью, Галина позвонила, истекал ее декретный отпуск.

Святослав Сахарнов:

Я думаю, что год, проведенный в «Костре», был для Сергея не самым худшим. Он получал хорошие деньги, редакция и должность были, вероятно, своеобразной защитой от милиции и КГБ, наладился быт. Думаю, что, когда вернулась Галина Георге и ему пришлось уходить, рад он не был. Помнится, он зашел попрощаться, но у меня было много народу, перекинулись несколькими фразами. И все. А жаль. Уходить, полагаю, было ему обидно, и вот почему у него вырвалась в «Ремесле» такая фраза:

«Прощай, „Костер“! Прощай, гибнущий журнал с инквизиторским названием! Потомок Джордано Бруно легко расстается с тобой…»

Прощаю и я ему. Хотя журнал был на подъеме — тираж с шестисот тысяч экземпляров вырос до одного миллиона трехсот тысяч. Мы в эти годы напечатали Голявкина, Коваля и Сладкова, повести и рассказы которых по праву стали классикой советской детской литературы. Не собираюсь заканчивать этим панегириком. Я просто попытался рассказать о человеке, с которым проработал целый год и который мне нравился.

Валерий Воскобойников:

В это время начались первые Сережины контакты с американскими издательствами. А когда он уже уехал в Нью-Йорк, ему, естественно, нужно было написать о том, как загнивает Советский Союз. Рассказывая об этом, он внес в разряд загнивающих объектов и «Костер». Я читаю эти его воспоминания не то чтобы с долей обиды, скорее с пониманием, что иначе он написать в тот момент не мог. Тем более, что детская литература была для него по-прежнему чужда. А мы в «Костре» изо всех сил старались делать лучший детский журнал в стране, и мы это сделали. Мы печатали то, что другие издания боялись публиковать: две повести Аксенова («Мой дедушка памятник» и «Сундучок, в котором что-то стучит»); кстати, «Костер» был единственным изданием, который напечатал стихи Бродского и в том числе замечательную «Балладу о маленьком буксире». Мы открыли для детской литературы знаменитые повести «Недопесок» и «Пять похищенных монахов» Юрия Коваля. Ввели новые имена, которые сегодня являются славой и гордостью российской детской литературы. Мы были далеки от московского начальства, поэтому могли себе позволить несколько больше. Когда же нас вызывали на головомойку, Сахарнов посылал меня: для него было бы унизительно выслушивать ругательства Федуловой, секретаря ЦК комсомола по пионерам. А я невозмутимо кивал, говорил: «Да. Спасибо. Мы это учтем». Потом спокойно уходил, и мы все делали по-своему. Всесоюзную популярность, которой пользовался «Костер» в те годы, сегодня даже трудно себе представить. Все это, к сожалению, прошло мимо Сережи.

Святослав Сахарнов:

Лично я не почувствовал никакой обиды, когда прочитал «Ремесло». Я понимаю, что это литература, которая не имеет никакого отношения к реальной жизни. Довлатову не нужна была жизнь как таковая, его все интересовало как материал для прозы. Он все выдумал и про своих родственников, и про друзей, и про себя самого. Так с какой же стати ему писать правду про «Костер»? Естественно, он выдумал все — или почти все.

Николай Шлиппенбах:

— Пушкин «Полтаву», случаем, не в Михайловском написал? — улыбаясь, спросил меня Довлатов, едва успел я переступить порог его комнаты. Строки из «Полтавы», где упоминался Шлиппенбах, частенько являлись поводом для его балагурства.

— Нет, не в Михайловском.

— Жаль, — продолжал Сергей, — а то мог бы взять тебя с собой в качестве живого экспоната в шестом колене. Еду в Пушкинские Горы экскурсоводом. К черту журналистику!

(Шлиппенбах Н. …И явил нам Довлатов Петра // «Звезда». 2003. № 5. С. 197)

Сергею Довлатову предстоит стать экскурсоводом в Заповеднике. Теперь полгода (с мая по октябрь) он будет жить в Пушкинских Горах.

Литературный заповедник — реалия советская и в целом чуждая западной культуре. Усадьбы европейских писателей передавались по наследству, бесконечно перепродавались и крайне редко оказывались в ведении государственных структур. В России же после всеобщей национализации земли сам Бог велел превратить помещичьи владения в культурно-просветительские памятники[2].

Однако памятники эти нужно было не присваивать, а создавать. Когда в 1922 году решением Совнаркома пушкиногорские места были признаны заповедными и официально взяты под особую охрану, они представляли собой руины. Михайловское и Тригорское сильно пострадали в годы Гражданской войны. Дом Пушкина в Михайловском был уничтожен даже раньше: в 1860 году младший сын поэта Григорий Александрович продал его под слом, построив на том же месте новый, несколько иной архитектуры.

Стоит ли говорить, что после всех этих событий Пушкиногорский заповедник едва ли мог стать исторически достоверным памятником пушкинских времен? Вполне естественно, что работы по послевоенной реконструкции Заповедника, которые велись под руководством С. С. Гейченко, были по сути не восстановлением старых, а созданием новых музейных ценностей.

В сущности, от пушкинского времени остался (и это немало) один пейзаж. Все остальное — декорация, впечатление от которой портил идеологический пафос, которым немедленно окружили Заповедник в Пушкинских Горах. Сюда бдительные учителя принудительно отправляют школьников, а экскурсионные бюро — решительно всех остальных независимо от рода занятий и сферы интересов — по бесплатным профсоюзным путевкам. Писатель Юрий Нагибин отмечает в своем дневнике: «Доподлинно установили, что знаменитый портрет арапа Петра Великого, подлинник которого висит в Третьяковке, на самом деле изображает какого-то русского генерала, загоревшего на южном солнце… Но Гейченко хочется иметь в Петровском портрет арапа Петра Великого, и все! Впрочем, одной липой больше, одной меньше в проституированном мемориале — какое имеет значение?»[3]

Почему же все-таки Довлатов решил направиться именно в Пушкинские Горы? Здесь уже работали его друзья Андрей Арьев и Владимир Герасимов, с их помощью ему было проще устроиться на работу. Однако, по-видимому, Довлатов попал сюда не только в силу обстоятельств, ему понравилась сама идея вести экскурсии в Заповеднике.

Корней Чуковский писал: «Если бы я не был так стар, я бы нашел себе новую профессию теперь. Я стал бы гидом по переделкинским местам…» Это полушутливое высказывание в контексте общей историко-литературной ситуации оказывается вполне резонным. Представить экскурсоводами зарубежных классиков значительно труднее, чем писателей советских. Для тех, кто не мог вписаться в официозную литературную среду, работа в музее становилась не менее привлекательной, чем журналистика. Экскурсовод чувствует себя гораздо увереннее и свободнее, нежели газетный работник. В музеях редко прорабатывают, не заставляют лгать «на злобу дня», не требуют особенной общественной активности. Впрочем, едва ли Довлатов на тот момент мог выбирать между эксурсиями и редакторским креслом: журналистика была для него закрыта. Фамилии «Довлатов» уже не было места в советской печати.