Беседы со Сталиным - Милован Джилас

Я ощущал холодную пустоту и горечь. В машине попытался выразить Карделю свое негодование от встречи, но, будучи подавленным, он дал мне знак оставаться спокойным.

Это не означает, что мы были несогласны друг с другом, просто мы реагировали по-разному.

Насколько велико было замешательство Карделя, стало особенно ясно на следующий день, когда они привезли его в Кремль – без объяснений или каких-либо церемоний, – для того, чтобы подписать с Молотовым договор о консультациях между СССР и Югославией, а он поставил свою подпись не там, где нужно, и надо было ставить ее снова.

В тот же самый день, в соответствии с соглашением, достигнутым ранее в приемной у Сталина, мы отправились на обед к Димитрову – для обсуждения соглашения о федерации. Мы делали это механически – из чувства дисциплины и авторитета Советского правительства. Беседа была краткой и апатичной с обеих сторон; мы согласились в том, что свяжемся друг с другом, как только прибудем в Софию и в Белград.

Конечно, все это сошло на нет, потому что месяц спустя Молотов и Сталин в своих письмах начали подвергать нападкам югославское руководство, встретив в этом поддержку болгарского Центрального комитета. Федерация с Болгарией оказалась ловушкой с целью расколоть единство югославских коммунистов, ловушкой, в которую ни один идеалист не захотел больше совать свою голову. Хотя создавалась видимость того, что мы едины, это было прелюдией к тому, что должно было наступить позже, к открытому расколу между Советским Союзом и Югославией, который произошел в июне 1948 года.

От той встречи с болгарской делегацией в моей памяти сохранилась любезность, почти доброта в отношении нас со стороны Костова. Это было тем более необычно, что в высоких кругах югославских коммунистов он считался оппонентом Югославии и по этому же признаку человеком советским. Тем не менее он также выступал за независимость Болгарии и поэтому с недовольством смотрел на югославов, считая, что они были главными приспешниками Советов, и даже склонялся к тому, чтобы Болгария и ее коммунистическая партия подчинялись сами себе. Костов впоследствии был расстрелян по ложному обвинению в том, что он состоял на службе Югославии, тогда как югославская печать не переставала критиковать его, так сказать, до последнего дня – таковы были недоверие и непонимание под тенью Сталина.

Именно тогда Димитров высказался об атомной бомбе, а потом как бы мимоходом сказал, провожая нас со своей виллы:

– Дело здесь не в критике моего заявления, а в чем-то еще.

Димитров, конечно, знал столько же, сколько и мы. Но у него не было вооруженных сил, и, возможно, ему недоставало крепости духа югославских руководителей.

Я не опасался того, что с нами может что-то случиться в Москве; в конце концов, мы были представителями независимого иностранного государства. И тем не менее у меня перед глазами часто возникал вид боснийских лесов, в чащах которых мы прятались во время самых яростных германских наступлений, и чистых, холодных источников, у которых мы всегда находили отдых и покой. Я даже сказал Карделю или кому-то еще, и за это подвергся упрекам в преувеличении:

– Скорее бы нам добраться до наших холмов и лесов!

Через три или четыре дня мы уехали. На рассвете нас отвезли в аэропорт Внуково и впихнули в самолет без каких-либо почестей. Пока мы летели, я все больше и больше ощущал счастье ребенка, а также глубокую и суровую радость и все меньше и меньше задумывался над рассказом Сталина о судьбе генерала Сикорского.

Был ли я тем же самым человеком, который за четыре года до этого спешил в Советский Союз и все существо которого было полно преданности и открытости?

Опять мечта умерла при столкновении с действительностью.

Не означало ли это, что может возникнуть новая?

Заключение

Многие, в том числе Троцкий, конечно, делают упор на преступном, кровожадном характере пристрастий Сталина. У меня нет намерения ни отрицать, ни подтверждать их, поскольку мне не настолько хорошо известны факты. Недавно в Москве было сообщено о том, что он, вероятно, убил секретаря ленинградской партийной организации Кирова, чтобы создать предлог для сведения счетов с внутрипартийной оппозицией. Вероятно, он был причастен и к смерти Горького; эта смерть слишком броско расписывалась его пропагандой как дело рук оппозиции. Троцкий даже подозревает, что он убил Ленина под предлогом того, что сокращает его страдания. Утверждают, что он убил собственную жену или что, в любом случае, своей жестокостью заставил ее совершить самоубийство. Распространяемая сталинскими агентами романтическая легенда, которую слышал и я, о том, что она отравилась, пробуя пищу перед своим дорогим мужем, поистине слишком наивна.

Для Сталина было возможно любое преступление, потому что не было такого, которое бы он не совершал. Какими бы стандартами мы ни пользовались для определения его характера, в любом случае давайте надеяться на то, что на все предстоящее время на него падет слава величайшего преступника в истории. Потому что в нем соединились преступная бесчувственность Калигулы с изощренностью Борджиа и жестокостью царя Ивана Грозного.

Меня больше интересовало и больше интересует то, как такой мрачный, коварный и жестокий человек мог возглавлять одно из величайших и самых могущественных государств на протяжении не одного дня или года, а в течение тридцати лет! До тех пор, пока этого точно не объяснят нынешние критики Сталина-я имею в виду его преемников, – они будут лишь подтверждать, что они только благосклонно продолжают его работу и что в их собственном облике имеются те же самые черты – те же идеи, тот же стиль и те же методы, которые двигали им. Потому что осуществляя свои дела, Сталин не только считал для себя выгодным иметь дело с измученным и доведенным до отчаяния постреволюционным обществом, но также верно то, что определенные слои этого общества, а точнее, правящая политическая бюрократия партии находила пользу именно от такого человека – такого, который был безрассуден в своей решимости и крайне практичен в своем изуверстве.

Правящая партия следовала за ним упорно и послушно – и он действительно вел ее от победы к победе до тех пор, пока, упоенный властью, не стал совершать грехи и против нее самой. Сегодня это все, за что его обвиняют, обходя молчанием многие более крупные и, несомненно, не менее жестокие преступления против «классовых врагов» – крестьянства и интеллигенции, а также левого и правого крыла внутри партии и за ее пределами. И до тех пор, пока партия не порвет как в теории, так и в особенности на практике со всем, что составляло само своеобразие и сущность Сталина и сталинизма, а именно с идеологической унитарностью и так называемой монолитной структурой партии, будет сохраняться дурной, но несомненный признак того, что она не вышла из тени Сталина.