Кортни. 1-13 (СИ) - Смит Уилбур

— Однако я буду рад отправить с посыльным и ваше письмо.

— О, это было бы замечательно! Анна, душенька, расквохчется, как старая курица.

Лотар встал из-за бюро.

— Пожалуйста, садитесь. Перо и бумага в полном вашем распоряжении, миссис Кортни. Пока вы заняты, мы с мастером Шасой займемся ужином.

Удивительно, но после того как Сантэн написала начальное приветствие «Дорогая, дорогая Анна!», больше ничего она написать не могла. Все слова казались слишком незначительными.

«Благодарю Бога за то, что ты пережила ту ужасную ночь. Я каждый день с тех пор думала о тебе…»

Дамбу, сдерживавшую слова, прорвало, и они полились на бумагу.

— Нам понадобится вьючная лошадь, чтобы везти это послание.

Лотар стоял у нее за плечом, и она вздрогнула, поняв, что исписала мелким почерком с десяток страниц.

— Мне столько нужно рассказать ей… но остальное подождет.

Сантэн сложила листки и запечатала воском из серебряного ящичка, вделанного в крышку бюро; Лотар подержал горящую свечу.

— Странно, — прошептала она. — Я почти забыла, как держать ручку. Это было так давно…

— Вы не рассказали, что с вами было, как вам удалось спастись с тонущего корабля, как удалось выжить, как вы оказались в сотнях миль от побережья, где, должно быть, вышли из моря…

— Не хочу об этом, — быстро ответила она.

На мгновение перед ее мысленным взором возникли маленькие янтарные лица в форме сердца, и Сантэн почувствовала угрызения совести — зачем она покинула их так жестоко.

— Даже думать об этом не хочу. Пожалуйста, больше никогда не касайтесь этой темы, сэр.

Тон ее был удивительно строгим.

— Конечно, миссис Кортни.

Он взял два запечатанных письма.

— Прошу прощения, но сейчас мне нужно отдать их Варку Яну. Он выедет завтра еще до рассвета.

У Лотара застыло лицо, говорил он коротко, отрывисто, обиженный ее отповедью.

Она смотрела, как он идет к костру слуг; слышала голоса, когда он отдавал приказ Варку Яну.

Когда Лотар вернулся в хижину, она сделала вид, что поглощена книгой, надеясь, что он заговорит с ней, но он уселся за бюро и открыл свой дневник. Это был вечерний ритуал — записи в переплетенном в кожу дневнике. Она слушала, как перо скрипит по бумаге, и негодовала — почему он занят чем-то другим, а не ею?

«У нас осталось так мало времени, — думала она, — а он так безрассудно его тратит».

— Что вы пишете? — спросила она.

— Вы знаете, что я пишу. Мы уже говорили с вами об этом, миссис Кортни.

— Вы все описываете в своем дневнике?

— Почти все.

— И обо мне пишете?

Он отложил перо и посмотрел на Сантэн. Она смутилась под прямым взглядом этих спокойных желтых глаз, но не смогла заставить себя извиниться.

— Вы совали нос в вещи, которые вас не касаются, — сказала она.

— Да, — согласился он, и она, чтобы скрыть смущение, спросила:

— Что же написали обо мне в своем знаменитом дневнике?

— А теперь, мадам, чересчур любопытны вы, — ответил он, закрыл дневник, положил его в ящик бюро и встал. — Прошу прощения, но я должен обойти лагерь.

Так Сантэн узнала, что не может обращаться с ним так, как обращалась с отцом или даже с Майклом Кортни. Лотар гордый человек и не позволит ей задевать его достоинство; это мужчина, который всю жизнь боролся за право быть хозяином самому себе.

Он не позволит ей воспользоваться его рыцарственностью по отношению к ней и к маленькому Шасе. Она училась не пытаться подчинять его себе.

Утром следующего дня Сантэн поняла, что не находит себе места из-за его холодности и церемонного обращения, но потом разозлилась. «Такая мелкая размолвка, а он надулся, как капризный ребенок, — говорила она себе. — Что ж, посмотрим, кто будет дуться сильней и дольше».

На второй день ее гнев сменился чувством горестного одиночества. Она тосковала по улыбке Лотара, по удовольствию долгих путаных споров, по его смеху и голосу, когда он пел ей.

Она наблюдала, как вперевалку топает по лагерю Шаса, держась за руку Лотара и вовлекая его в разговор, который понимали только они. Сантэн ужаснулась, осознав, что ревнует Лотара к собственному ребенку.

— Я покормлю Шасу, — холодно сказала она. — Мне пора приступать к своим обязанностям. Вы можете больше не утруждаться, сэр.

— Конечно, миссис Кортни.

Ей захотелось заплакать и попросить прощения. Но ее гордость встала между ними горной грядой.

Весь день Сантэн прислушивалась, ожидая, что услышит топот его лошади. Но слышала только далекие ружейные выстрелы. Лотар вернулся затемно, они с Шасой уже легли. Она лежала в темноте и слушала, как сбрасывают туши антилоп, которых застрелил Лотар, и подвешивают на стойку для разделки.

Лотар допоздна сидел у костра со своими людьми, и до нее долетали взрывы их смеха, когда она пыталась уснуть.

Наконец она услышала, как он прошел в свою хижину; заплескалась вода, — он мылся у входа из ведра; затем заскрипели ремни: он ложился в постель.

Ее разбудили крики Шасы. Сразу поняв, что ему больно, Сантэн спустила ноги с койки и, еще не вполне проснувшись, ощупью поискала его.

В хижине Лотара чиркнула спичка и загорелся фонарь.

— Ш-ш-ш! Тише, малыш!

Она прижала Шасу с груди и встревожилась — таким горячим было его маленькое тело.

— Можно? — спросил от входа Лотар.

— О да.

Он, наклонившись, вошел и поставил фонарь.

— Шаса заболел.

Лотар — взъерошенный спросонок, голый до пояса — взял у нее ребенка.

Он коснулся распухшей щеки Шасы и сунул палец пискуну в рот. Шаса подавился очередным воплем и впился в этот палец, как акула.

— Еще один зуб, — улыбнулся Лотар. — Я нащупал его утром.

Он вернул ей Шасу, и тот протестующе закричал.

— Сейчас вернусь, солдат.

Она слышала, как он роется в аптечке, которая была привинчена к полу его фургона.

Вернулся он с маленькой бутылочкой, и когда раскупорил ее, Сантэн поморщилась, узнав запах гвоздичного масла.

— Сейчас полечим наш гадкий зубик, сейчас полечим. — Лотар помассировал ребенку десны, и Шаса стал сосать его палец. — Вот какой храбрый солдат.

Он положил ребенка на койку, и через несколько минут тот уснул.

Лотар взял фонарь.

— Спокойной ночи, миссис Кортни, — негромко сказал он и направился к выходу.

— Лотар!

Его имя в ее устах удивило обоих.

— Пожалуйста, — прошептала она, — я так долго была одна. Не будь со мной жесток.

Она протянула к нему руки. Он подошел и опустился рядом с ней.

— О Лотар… — Ее голос звучал порывисто и приглушенно, она обняла его за шею. — Люби меня, пожалуйста, люби меня, — умоляла она, и его губы на ее губах были горячи, как в лихорадке, а руки так сильны, что она ахнула, когда дыхание вырвалось из легких.

— Да, я был жесток с тобой, — негромко говорил он, и его голос дрожал, — но только потому, что отчаянно хотел обнять тебя, сгорал от любви к тебе…

— О Лотар, обними меня, люби меня и никогда не отпускай!

Последующие дни стали замечательным воздаянием за все трудности и одиночество последних месяцев. Судьба словно сжалилась и осыпала Сантэн всеми теми радостями, которых она так долго была лишена.

Каждое утро она просыпалась на рассвете и, еще не открыв глаз, в ужасе, что его может не оказаться рядом, начинала искать его, но он всегда был. Иногда он притворялся спящим, и она пыталась пальцами открыть ему веки. Когда ей это удавалось, он закатывал глаза, так что видны были только белки, а Сантэн хихикала и засовывала язык глубоко ему в ухо, обнаружив, что это единственное, чего он не выдерживает. Тогда на его голых руках выступали мурашки, он сразу просыпался и хватал ее, и ее смешки переходили в аханье, а потом в стоны.

В прохладе утра они катались верхом, усадив Шасу в седло перед Лотаром. Первые несколько дней они пускали лошадей шагом и не слишком удалялись от лагеря. Однако по мере того как к Сантэн возвращались силы, они уезжали все дальше, а возвращаясь, последнюю милю проделывали галопом, наперегонки, и Шаса, чувствуя себя на руках Лотара в безопасности, возбужденно кричал, когда они врывались в лагерь, раскрасневшиеся и страшно голодные.