Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль

И, сказав так, подивился своему равнодушию. Тяжело опустив руки вдоль бедер, Дуняшка спросила:

— Цто делать-то? Делать-то ницего не надо ли?

— Нет, надо, Дуняшка… надо!

Снова посмотрел на рейд, перевел взгляд на комнату:

— Уборщицей при конторе… хочешь?

— С чего отказываться нам? Хоцу.

— Ну, вот и начинай все с самого начала… работы много.

Кусая угол платка, Дуняшка с поклоном удалилась.

А с лестницы простуженно и хрипло гудел дядя Вася:

— Начальство-то тута? Можно показаться?

— Входи, дядя Вася… Ну, чем там митинг закончился?

— Да потехой, — сказал печник, доставая кисет. — Будешь сосать мою «фениксу»?

— Спасибо. Уже курю.

— Печенга прислала в Мурманск радиво; мол, давайте скорее к нам… Освобождайте их, значит! Ну, и кликнули добровольцев. Так будто на праздник народец кинулся в запись. Меня, как старого, отшибли. Пуговицу оторвали… Така хороша была пуговка, кой годик служила… На тебе, потерял ее! Вот и заглянул к тебе, по старой памяти.

Кинув шапку на желтое бюро, дядя Вася склеил цигарку.

— Эк, загадили-то! — сказал, озираясь по стенам. — Может, сразу и браться? Дело-то уж такое мое — печки.

— Берись, — ответил Небольсин. — Клади печки, стекла вот тоже вставь… Ну, тебя учить не нужно, старый работник.

Дядя Вася был настроен раздумчиво.

— Яти ее мать, эту печку! — рассуждал он. — Печка, до чего ж великое дело в государстве Российском… Особливо, ежели ишо здесь — на севере. По опыту знаю, что без печки человек хуже собаки становится. Так и рычит, так и рычит… Холод куда как хужее голода! От печки же и происходит весь смак нашей человеческой жизни. У печки — любовь. У печки — мир. У печки — согласие. Только, скажу тебе по чести, Константиныч, хошь не хошь, а из-за кирпича беспокойно живется… Хреновый ныне кирпич пошел! То ли вот ране бывало… Я тую эпоху, когда кирпич хорош был, еще застал в своей цветущей молодости…

На столе тихонечко, словно боязливо, звякнул вдруг телефон.

— Чудеса, — сказал Небольсин, не веря своим ушам.

— Сымай… звонит ведь, — кивнул дядя Вася.

— Да нет, не может быть.

Но телефон уже звонил — в полный голос. Он звал, требовал, надрывался в настойчивом призыве.

— Да, — сказал Небольсин, срывая трубку, всю в пыли. В ответ — звонкий голос барышни:

— Из Петрограда — курьерский, «14-бис». Прошел станцию Лопарская, на подходе Тайбола… Приготовьте пути. Мурманск, Мурманск! Почему молчите? Кто принял?

«Кто принял?» — подумал Небольсин и ответил:

— Как всегда — начальник дистанции… Соедините с Колой.

— Закрутилось, — гыгыкнул дядя Вася, дымя.

— Кола, Кола, — звал Небольсин. — Кола, из Петрограда — курьерский, «14-бис», первый курьерский на Мурманск… Освободите свои пути, пропустите на Мурманск!

Он повесил трубку и улыбнулся:

— А чего же тут удивляться, дядя Вася? Дорога всегда есть дорога. И на то она создана, чтобы люди по ней спешили..

Люди спешили, задумываясь над счастьем.

Надо было готовить пути — под бегущее мимо окон счастье.

В добрый час!

Глава 10

В снежном завале за Печенгой бойцы отыскали пограничный столб. Сбили с него орла, размахнувшего крылья над полярной теменью, и развернули красную звезду на запад. Так был возвращен народу громадный Северный край — на грани ночи, над обрывом в океан.

640 000 квадратных верст с населением тоже в 640 000 человек. Восхитительно точно на каждую душу по целой версте. До чего же широко и просторно живется человеку в этом краю!

Шумит над крышею звонкий лес под Шенкурском, стреляет по елкам красная белка, проходит медведь, вытряхивая из-под снега белую куропатку; а в реке плещется красноперая рыба.

Тогда мы еще не ведали, как подспудно богат русский север. Затаенно лежали, издревле храня свои тайны, нетронутые дикие земли Тогда — в эти первые годы — мы черпали богатства только поверху, что бросалось в глаза — то и орали. Рыбу — сетями и мережами, белку — пулею в глаз, молевое бревно крутилось в порогах, и его хватали баграми дюжие дядьки на весенних запанях.

Северная красавица стыдлива: прошло немало лет, прежде чем нам до конца открылось ее лицо.

Это прекрасное лицо — лицо моей первой любви.

Я ничего не знаю прекраснее русского севера!

Глава 11

Год 1920-й — год больших надежд и пламенных мечтаний.

Год холодный, голодный — замечательный год.

Люди оглядели друг друга и задумались о любви.

«Теперь — можно!»

— Что вы отворачиваетесь? — сказал Женька Вальронд. — Я вам говорю о деле… Теперь можно подумать о технике, пришло время. Флот разорен, и его надо