Убить, чтобы жить. Польский офицер между советским молотом и нацистской наковальней - Стефан Газел

Я принялся нашептывать ей нежные слова, но она приложила палец к моим губам, заставляя замолчать. Взяв меня за руку, она пошла в гостиную. Мы сели на диван и начали целоваться, поначалу нежно, а потом все с большей страстью. Из опасения, что могут проснуться родители и неожиданно войти в гостиную, мы обнимались и целовались, не произнося ни слова.

Две следующие ночи я приходил к Маришке, и несколько часов любви незаметно пробегали в исступленных ласках, а потом она выставляла меня из комнаты. Наступило Рождество. 25 декабря после праздничного ужина мы все отправились к замужней сестре Маришки, жившей по соседству, где уже вовсю шло веселье.

Мы тоже приняли участие в танцах, пели, пили токайское. Маришка смеялась, танцевала, и мы, улучив минутку, когда никто, как мы думали, нас не видел, целовались. Когда я уже собирался уходить, выяснилось, что Маришка остается здесь. Сестра с мужем уезжали на три дня к его родителям, и Маришка оставалась в их доме, чтобы кормить кота и собаку.

– Я вернусь через час, – прошептал я Маришке.

– Нет, Иштван, не приходи, не надо...

– Я вернусь...

Мы пошли с ее родителями домой. Выпитое вино привело старика в хорошее расположение духа, дома он распелся, и я даже пытался вторить ему. Пожелав хозяевам доброй ночи, мы со Сташеком пошли в свою комнату. Он тут же разделся и лег в кровать. Я подождал, пока все заснут, на цыпочках спустился вниз, тихо открыл дверь и вышел в морозную ночь. Сташек видел, как я выходил из комнаты, но ничего не сказал.

Было около трех часов утра. Откуда-то издалека доносилась песня. Залаяла собака. Я шел мимо неосвещенных дворов, приближаясь к заветному дому. Перепрыгнув через забор, я подошел к задней двери, но она оказалась запертой. Я обошел дом, но и здесь дверь была закрыта. Тогда я опять вернулся к задней двери и тихо постучал. Дверь открылась, но Маришка не впустила меня.

– Ты не должен был приходить, Иштван. Тебя могут увидеть.

– Никого нет. Все спят, а я замерз. Потрогай! – Я взял ее руки в свои. Они дрожали.

Я шагнул в дом и закрыл за собой дверь.

– Уходи, Иштван. Ты должен уйти.

В темноте я обнял ее, теплую и дрожащую под легким халатиком. Она не оттолкнула меня, когда я стал ее целовать, и отвечала на поцелуи, бормоча непонятные венгерские и немецкие слова и повторяя между поцелуями мое имя. Я с жадностью целовал ее лицо, губы, волосы. Подхватив Маришку на руки, я пронес ее, натыкаясь в темноте на мебель, через гостиную в спальню и опустил на кровать. Она больше не сопротивлялась, и мир для нас перестал существовать. Ночь была нашей.

Через несколько часов я понял, что пора спуститься на грешную землю. Маришка, перебирая мои волосы, что-то нежно шептала по-венгерски. В тусклом предутреннем свете, проникавшем через разрисованные морозом окна, я любовался ее нежным лицом в обрамлении белокурых волос, легкими волнами сбегавших на голые плечи.

– Что ты сказала, Маришка?

– Ich Hebe dich[19], Иштван.

– Скажи это еще раз, но по-венгерски.

– Szeretlek, Иштван.

– Sze-re-tlek, Маришка, – повторил я медленно.

– А теперь ты скажи по-польски, – попросила она.

– Ja Cie kocham, Маришка.

– Ja ishe ko-am, Сте-фан, – повторила она и рассмеялась, и мы вновь, позабыв все на свете, крепко сжали друг друга в объятиях.

Занималась утренняя заря. Мне пора было возвращаться домой. Маришка молча наблюдала, как я одеваюсь.

– Ты должен идти, Иштван? – не вставая с кровати, спросила она.

– Да, мне пора. Нельзя, чтобы они увидели, как я возвращаюсь.

– Я не это имела в виду. Ты ведь собираешься переплыть в Югославию, ведь так, Иштван?

– Я вернусь, Маришка, я обязательно вернусь. Но я должен уехать. Все уже решено. Мы отплывем в полночь, когда все будут спать.

– И когда же ты вернешься?

– Максимум через год. Война дальше не продлится, и я через год, а то и раньше, вернусь.

– Через год, – повторила она, – но ведь тебя могут убить. Ты можешь утонуть...

– Нет, Маришка, – перебил я, – со мной ничего не случится. Я обязательно вернусь.

Расставаясь, мы договорились встретиться вечером. Я незаметно прокрался в дом, благополучно добрался до комнаты и заснул, как только голова коснулась подушки.

Днем мы со Сташеком встретились с живущими по соседству студентами из Варшавы и еще одним поляком, который стал шестым в нашей компании. Он когда-то служил в полиции в Варшаве. Этот физически крепкий, коренастый мужчина был значительно старше нас. Студенты достали карту Югославии, и мы внимательнейшим образом изучили будущий маршрут. Нам надо было углубиться по крайней мере на шестнадцать километров в страну, прежде чем попасть в руки полиции. Если беглецов отлавливали в шестнадцатикилометровой зоне от границы, их всегда отправляли обратно в страну, из которой они сбежали. В нашем случае это означало двухнедельное заточение в венгерской тюрьме.

Проблем с вещами у нас не возникло. Зубные щетки и бритвенные принадлежности мы могли рассовать по карманам. После полуночи, соблюдая предельную осторожность, мы должны были все собраться у лесопилки, отцепить лодку, на руках перенести ее через поле к реке, спустить на воду и переплыть на другую сторону. Мы очень надеялись, что нам повезет и все пройдет гладко.

Я принимал участие в разработке плана, но мысленно был совсем в другом месте. Я грезил о Маришке, вспоминал проведенную с ней ночь, ее поцелуи, тепло тела, нежные руки, шелковистые волосы, страсть, с которой она отвечала на мои ласки.

– Очнись, Стефан! – прервал мои мечты резкий голос. – Ты вроде бы собираешься стать капитаном нашей лодки. А как у нас обстоят дела с веслами?

– Черт, у нас нет ни одного весла. Надо взять несколько досок с лесопилки. Кстати, все умеют грести?

– Я не умею.

– Я тоже.

– Но кто-то должен мне помогать. Течение может оказаться очень сильным, и мне одному будет трудно управлять лодкой, – объяснил я.

– Ладно, тогда я буду помощником капитана, – вызвался Сташек. – Ты просто говори мне, что надо делать, а я буду выполнять твои приказы.

Мы договорись в одиннадцать вечера встретиться у нас в доме и разошлись. Сташек взял у хозяина полевой бинокль и отправился поближе к берегу. Он хотел проследить, через какие промежутки времени на берегу появляются венгерские пограничные патрули.

Когда Маришка вернулась с работы и мы все сели ужинать, беседа вертелась в основном вокруг нашей ночной экспедиции. Хозяева дома не понимали, почему мы так спешно решили покинуть Венгрию, а нам было трудно в нескольких словах объяснить причину такой поспешности. Что нами двигало? Патриотизм? Или своего рода азарт – как можно скорее оказаться во Франции? Или то и другое, вместе взятое? А может, у каждого была своя причина? Мы все стремились уехать, и ничто не могло удержать нас. Исключение составлял только я – у меня была Маришка.