Крымский оборотень - Александр Александрович Тамоников

Сверчка… или как его кличут теперь Улыбка… руки самые что ни есть бильярдные. Пальцы – длинные, тонкие, нежные. Такими пальцами очень хорошо держать кий… хорошо управлять кием. А умеешь управлять кием – считай, что ты бильярдист. Конечно, тут нужны и другие способности, но руки в таком деле – это главное. Хорошие руки у этого мерзавца. Оттого он и бильярдист хороший…

Ольхин задал еще один неожиданный вопрос:

– А скажи-ка ты мне вот еще что. Как и чем с тобой рассчитывались фашисты?

– Деньгами, – не очень охотно ответил Пахомыч. – Я уже говорил…

– А золотишком? – напористо спросил Ольхин.

– Каким еще золотишком? Не было никакого золотишка!

В голосе Пахомыча прозвучали нотки неуверенности и даже испуга, и Ольхин тотчас же их уловил.

– Ну, Биток! – с ироничной усмешкой произнес Ольхин. – Ты уж не останавливайся на полпути. Взялся каяться, так кайся до конца. Жизнь дороже какого-там золотишка.

– Было и золотишко! – махнул рукой Пахомыч. – Один-два раза. Так, всякая мелочовка. А только сейчас его при мне нет! Уж вы поверьте! Давно я его обменял на харчишки да на курево. За немецкие-то деньги никто не хотел продавать ни харчей, ни табаку. Не верил народ немецким деньгам.

– А скажи-ка, с Никитой немцы могли рассчитываться золотом? – спросил Ольхин.

– Мне-то откуда знать? – пожал плечами Пахомыч. – Но мыслю так. Коль изредка рассчитывались золотом со мной, то, может статься, и с этим паскудником тоже. Почему бы и нет?

– Что ж, покамест все, – подвел итог разговора Ольхин. – И ступай-ка ты, гестаповский агент Биток, обратно в камеру. И начинай размышлять о своей поганой жизни. Самая пора. А заодно припоминай, что ты мне не рассказал по своей забывчивости или своей фашистской подлости. А припомнишь – сразу зови меня. Ольхин моя фамилия. Побеседуем дополнительно.

– Гражданин начальник, но я могу надеяться? – упавшим голосом спросил Пахомыч.

– А что еще тебе остается делать? – пожал плечами капитан. – Надейся… Тем более что впереди – целое следствие, на котором ты должен в подробностях рассказать, кого и когда ты продал фашистам за их поганые деньги и такое же поганое золото. Ты уж постарайся припомнить все до самых малых подробностей, а то ведь не поможет никакая надежда.

– Да, – угнетенным тоном произнес Пахомыч. – Конечно…

Вошел конвой, и Пахомыча повели к выходу. У самых дверей он вдруг остановился и посмотрел на Ольхина.

– А Никитку вы все равно поймайте! – сказал он. – Обязательно поймайте! Тогда, даже если меня поставят к стенке, мне все равно будет легче!

Ольхин ничего на это не сказал и отвернулся к окну.

Покончив с допросом Пахомыча, Ольхин встретился с Завьяловым и Волошко. Они управились раньше и теперь ожидали, когда освободится их начальник. Надо было поговорить и наметить план дальнейших действий. Надо было искать гестаповского агента, предавшего подпольную группу «Салгир».

– Вот и я, – сказал Ольхин, садясь в «штовер». – А это – вы. Вся команда в сборе. – Он вспомнил о Гиви и крепко, до скрипа, сжал зубы. – Рули, Степан… Отъедем в сторонку и поговорим. Есть о чем.

Они остановились в каком-то небольшом то ли саду, то ли парке с изломанными деревьями. Среди стволов виднелось несколько воронок от снарядов и мин. Невдалеке печально покривилась полуразрушенная каменная стена, на которой каким-то чудом сохранилась табличка с надписью «Комната смеха». Должно быть, до войны это и вправду был парк развлечений – с летней эстрадой, танцевальной площадкой и прочими непременными атрибутами парка. Теперь же от него осталась лишь кривая стена с обессмыслившейся надписью. Какое-то время все трое смотрели на эту стену и эту надпись, затем Ольхин встряхнул головой и сказал:

– Ну что, поговорили с господами немецкими агентами?

– Поговорили, – вразнобой ответили Волошко и Завьялов.

– Тогда докладывайте, – сказал Ольхин. – Начинай ты, Степан.

– Да мне и докладывать особо нечего, – покрутил головой Волошко. – Моя дамочка почти все рассказала на первом допросе. А на втором мы с ней лишь уточнили кое-какие моменты. Вот и все.

– И то хорошо, – сказал Ольхин. – Значит, одной заботой нам меньше. А что у тебя, Александр?

– А я испепелен злобой и ненавистью господина Белого, – усмехнулся Завьялов. – Была бы его воля, он бы меня растерзал на самые мелкие клочья. А заодно и вас. Лютый мужик. Оказывается, он из ссыльных. Его папа бандитствовал в Гражданскую где-то в Ростове, был пойман, осужден и сослан в Сибирь. А заодно и малолетний сынок, которого сейчас кличут Белый, туда же был отправлен. В общем, чувствуется папино воспитание.

– Ну, а что-то ценнее, чем собственная биография, он тебе поведал? – спросил Ольхин.

– А куда же он денется, – спокойно ответил Завьялов. – Поведал. Вот списочек агентов, с которыми он имел дело. Он-то у них был за главного. И вербовал, и требовал отчеты, и расплачивался. Одним словом – резидент. Списочек небольшой, всего пятеро, но и это улов.

Ольхин взял список и стал читать:

– Дуня, Биток… ну, этих мы знаем и без Белого… затем какие-то Окунь и Муса… С этими нам еще предстоит познакомиться… и Улыбка. Вот! Улыбка! А это, мне думается, как раз тот, кто нам и нужен в первую очередь! Прекрасно! Теперь, кажется, мы знаем, кто таков этот самый Бильярдист, которого мы разыскиваем! Похоже, круг замкнулся.

Завьялов и Волошко вопросительно уставились на Ольхина. Какой такой круг? На ком он замкнулся? Почему? И что из этого следует?

– А вот вы послушайте, – сказал Ольхин.

И он вкратце рассказал о том, что ему поведал Пахомыч, он же фашистский агент Биток. Волошко и Завьялов внимательно слушали, не перебивая. Когда Ольхин умолк, какое-то время молчали и его подчиненные. Каждый старался осмыслить услышанное и выстроить для себя логическую цепочку.

– И вот смотрите, что у нас получается, – произнес, наконец, Ольхин. – Первое. Мы ищем уцелевшего подпольщика, кличка которого Бильярдист. И недоумеваем, куда он запропастился и по какой такой причине. Ему бы, наоборот, быть сейчас на виду, как и всем другим выжившим подпольщикам, так ведь нет же – исчез. Будто нарочно. Ладно… Мы знаем также, что настоящее имя этого Бильярдиста – скорее всего Никита Филиппов. Так? – и Ольхин вопросительно посмотрел на Волошко и Завьялова.

– Допустим, – осторожно