Сосед будет сверху - Ксюша Левина

— Ладно. — Улыбается и бесит.

— Мерзкий!

— Окей.

— Бабник!

— Как почетно.

— Который не умеет любить!

— А вот это ты зря. — Улыбка на его лице остается, но уже другая, натянутая какая-то.

Конечно зря, у него же есть блондинка!

— Хочешь сказать, что ты когда-то любил?

— Я и сейчас люблю. — Он преспокойно пожимает плечами.

— Любишь? А что ты тогда со мной делаешь? — я уже перехожу на крик. — Зачем ты меня мучаешь? Или, по-твоему, я шутки шучу? Ты не знаешь, что от секса и поцелуев чувства появляются?

— Что ты... — он явно приходит в недоумение от моих заявлений, но потом опять улыбается.

Заколебал!

Дантес выводит меня из себя. Он не отвечает мне, а просто со всем соглашается, и у меня крышу сносит от этого его поведения.

Ненавижу! Бесит!

— Зачем я тебе? Зачем пристаешь, если кого-то там любишь? — кричу я, уже развернувшись к нему лицом.

Я машу руками, стучу его по плечам, чтобы, блин, ответил. Чтобы оправдывался, ну хотя бы в ответ оскорблял — называл тупой и посмеялся. Или я достойна одного равнодушия?

— Ты же видишь, что я малолетка! Я тупая, да! И чего добиваешься? Нам ведь еще жить в одном доме! Я не Иришка, я не уеду в семь утра на лифте! Дантес! Ответь! ОТВЕТЬ МНЕ, МАТЬ ТВОЮ!

Я бью его по плечу, шее, рукам, и он наконец сворачивает с дороги и резко тормозит. Сидит молча, глядя в одну точку — куда-то на руль, глубоко дышит, будто не я только сейчас орала, а он.

— Зачем? — шепчу я сипло, еле слышно. — Даже дед за Надей не приезжал по пробкам… — это я уже скорее себе говорю, чем ему. — Почему ты меня не оставишь? Мне же совсем не смешно.

Я умоляю? Потому что звучит именно так. Голос дрожит, и мне чертовски больно.

— И мне не смешно, — бросает Дантес и выходит из машины.

Сердце мое колотится с такой силой, что, кажется, крошит ребра. Грудь разрывает от боли. А Дантес на улице запрокидывает голову, смотрит наверх и молчит.

Что происходит вообще?

Я собираю последние крохи сил и выхожу за ним следом — мне нужно «да» или «нет». Собаки наблюдают за нами с заднего сиденья и даже не шалят, видимо, чувствуют, что все очень серьезно.

— Дантес! — я зову его тише, спокойнее.

Мне просто бесконечно тоскливо, но жгучая ненависть куда-то делась вместе с насмешками.

— Что? — его голос звучит до ужаса устало.

— Ты ответишь мне?

Он медленно поворачивает голову, долго смотрит в глаза, а потом… бам! Дантес резко дергается в мою сторону, я даже вздрагиваю. Он приближается едва ли не за секунду, сгребает меня в такие тесные объятия, что кости трещат, и целует до того крепко — кажется, я чувствую привкус крови на языке.

Божемой.

Дантес терзает мои губы так сильно и яростно, что я не уверена, успею ли сделать вдох, прежде чем потеряю сознание от недостатка кислорода.

Господи, как я скучала по нему! Я хочу зацеловать его до смерти, хочу его искусать. Я не хочу все это терять. Вот вообще никогда. Если он не будет моим, меня это не устроит.

Хочу. Его. Себе. Сейчас!

— Хочу... — я бормочу это вслух? Опять.

— Тебя...

Саша остановись! Ну какого черта?

А Дантес кусает мою губу, будто поощряя продолжать.

— Хочешь? — бормочет он уже где-то в районе моей шеи.

— Ага, себе, — я выдыхаю это в его губы и тотчас ныряю ниже. Кусаю ключицу и схожу с ума от его запаха, от его тепла, от бешеного стука сердца.

Дантес смеется — так громко в ночной тиши. Он собирает мои волосы в кулак и тянет вниз, чтобы снова добраться до губ.

— Хочешь меня себе? — ухмыляется он.

Ну и почему это выглядит, будто ему от одной мысли смешно? Я ощущаю подступающие слезы, но не даю им хода.

— Плевать, кого ты там любишь! — с уверенностью заявляю я, подпрыгиваю, а он сразу ловит.

Дантес поддерживает, помогает мне, пока обхватываю его ногами.

— Плевать? — посмеивается он.

— Плевать! — рычу я, почувствовав его возбужденный член.

Плевать. Точно. Я хочу продолжения сейчас. Прямо здесь, на обочине!

Его пальцы сжимают мою задницу, легко забираются под юбку дурацкого летнего сарафана, и я оказываюсь на капоте машины.

Зачем ты делаешь это, если… — вопрос не оставляет меня, но я уже не в силах его повторять. Я чувствую острый укол в сердце и прекрасно понимаю, что это. Нет, не инфаркт, не страх, не межреберная невралгия. Это вместе с наглыми пальцами Дантеса в меня проникает чертова влюбленность.

— А-а! — рвутся из моей груди стоны.

Я выгибаюсь навстречу Дантесу, а затем падаю спиной на капот, но он удерживает меня. Смотрит сверху вниз ошалелыми глазами и тяжело выдыхает.

Он тянется ближе, целует будто жить без всего этого не может, и мне так хочется в это поверить. Я открываю глаза и понимаю, что надо мной качается небо. Оно подмигивает звездами и говорит, что я все делаю правильно.

Ну раз даже небо говорит…

Хотя сейчас меня от Дантеса не оторвет ни звездопад, ни даже гаишники. Даже сама блондинка не помешала бы, появись она тут сию минуту.

Влажную кожу между ног обжигает прохладным ночным воздухом. Это усиливает ощущения, заставляет сильнее выгибаться и тянуться к Дантесу, который с полуулыбкой замирает и смотрит на меня, распластанную по капоту. Он медленно проводит пальцами по моей шее и животу. Черт, мучительно медленно. До боли, блин, в груди. Опять!

Я так долго не продержусь...

Его пальцы снова подбираются ко мне, касаются клитора и останавливаются. Дантес будто бы издевается, и только потом до меня вдруг доходит, что он отлично усвоил урок «смотреть, но не трогать».

Обожаю его!

Обожаю Дантеса.

Он должен быть моим и только моим, иначе я умру от кровопотери при извлечении из грудной клетки сердца.

— Дантес, — выдыхаю я, когда он ласкает между ног. — Трахни меня, будь любезен.

— Всенепременно, Пушкина.

Я не знаю, когда он все успевает, но его