Звери. История группы - Зверь Рома

Потом мы отыскали через интернет человека с газовым баллоном и шариками, чтобы поднять женщину в воздух. Еще мы нашли на Киностудии имени Горького пиротехников, объяснили им, что нам нужно: чтобы баба резиновая поднялась на воздушных шариках вверх и там взорвалась. Мы порепетировали у них на базе: приехали, начали надувать шарики, привязывать их к ее голове: десять, двадцать, сорок штук… К ней уже были подсоединены проводки с довольно тяжелым зарядом, а она все не поднимается. Пиротехники сказали, что она должна взлететь на высоту пять метров, чтобы не задеть осколочками и горящей резиной публику у сцены. Но она никак не хотела взлетать.

Тогда пиротехники облегчили заряды. Говорят, ее просто порвет, она сдуется, дыму поддадим, блестки какие‐нибудь пустим – красиво! А ее саму решили надуть гелием. В конце концов она у нас начала потихонечку взлетать. О, взлетает, взлетает! Мы ее подталкиваем… Ну что, давай взрывать? Давай! Бу-у-ух! Все разлетается, шарики улетают в небо, она падает. Смотрим – вроде работает. Хорошо. Давайте сделаем репетицию в Раменском перед выступлением.

Мы приехали на «Нашествие» загодя: в это время на сцене шли саундчеки участников фестиваля. К тому месту, где мы должны были ее запускать, доступа у нас не оказалось – там что‐то еще монтировалось. И мы в сторонке напротив сцены рядом с пультом поставили баллон с гелием, шарики, пиротехники ей в то самое отверстие все необходимое для взрыва напихали, мы ее надули, заклеили… с пультиком стоим, начинаем запускать. А там же поле – пространство открытое, дует ветер. И она не вверх взлетала, а стала двигаться параллельно земле на высоте метров двух. Эти шары никак не могли ее поднять, и она как‐то стелилась с торчащими наружу проводками. А мы гонялись за ней. Если бы упустили, там уже не триста долларов прощай, а гораздо больше! Там же шарики, заряды, шнуры… Люди, которые устанавливали сцену, технический персонал, музыканты, у которых был в тот момент саундчек, – все они наблюдали такую картину: бегают долбоебы за резиновой бабой, у которой между ног торчат провода. В какой‐то момент она наконец‐то взлетает. Мы все радостно кричим. Усатый пиротехник командует: «Давай!» И тут раздается «бу-у-у-ух!» И все начинают на нас орать: «Вы что там делаете?!» Чего-чего… Готовимся! Кто‐то на нас начал гавкать, мы в ответ – тоже мне, какие важные, мешаем, видите ли, им! Отстаньте, мы репетируем!

В общем, кое‐как она взлетела, мы поняли, как примерно будет. Я во время выступления должен был под конец песни выйти на подиум, подойти к ней, обнять, а потом отпустить, а когда я уходил со сцены, она должна была взорваться в воздухе. В принципе, так и произошло: я успел отойти, и она, правда, так и не взлетев, рванула. Потом мне рассказали про реакцию Гройсмана: «Неразбериха какая‐то в начале второго дня, выступление „Зверей“ – смотрю, девочки-модели по подиуму ходят, пока с кем‐то заговорил и отвлекся, поворачиваюсь, а одна девочка взрывается. Я думаю: все, мне пиздец! „Нашествию“ – пиздец! А меня – в тюрьму! „Звери“ взорвали модель на сцене».

Ощущений особенных во время выступления на сцене у меня не было, потому что я очень переживал за резиновую женщину. Переживал, правильно ли пройдут модели, ведь мы с ними репетировали в маленьком помещении, где они занимаются дефиле, – небольшом зале аэробики без подиума. Мы ставили им песню и говорили: «На первом куплете вы выходите, проходите туда и уходите». Нарисовали им, как будет выглядеть сцена. Сумеют ли они правильно выйти, пройти и уйти? Взлетит ли резиновая женщина?

Я даже не успел попереживать за само выступление. В тот момент меня даже публика не очень интересовала. Я так увлекся этим действом – как мы отрепетировали с ребятами, как мы это сыграем, все ли включено, – что мне совсем было не до людей. Я их не видел, хоть и смотрел на них. Потом, на «Для тебя», я уже немного расслабился, смотрел на публику, по сторонам. У меня в голове уже была мысль: «Баба взорвалась, все хорошо, и я больше за это не переживаю!» И все закончилось настолько быстро, как‐то – а-а-а-ах! – и все! Мне очень не хотелось уходить.

Мы спустились со сцены и быстрым шагом пошли к машине. Там была ограда, уже за полем. Машины были припаркованы далеко от сцены. С краешку стояли люди, и когда артисты выходили через дырку, у всех брали автографы. Когда я выходил, кто‐то начал кричать: «Распишись! Распишись!» Там были полуголые люди с банданами на голове, пара девушек. И я с сигаретой в зубах стал расписываться. Двумя буквами РЗ. У меня были красные волосы, штаны из какого‐то меха. А Сергеич надел юбку, ботинки с шипами. То есть мы пришли на маскарад, на карнавал. Нам это все было прикольно. Хотелось красиво выйти. Мы же пришли на праздник музыки, где много людей. Мы этого ничего не видели никогда.

Мы снимали все на две кинокамеры, хотели запечатлеть это, потому что мало ли, вдруг в будущем ничего не будет, а это останется как память. Поэтому мы подготовились: сняли происходящее на кино. Сами мы не хотели, чтобы это бросалось в глаза. Но оно, конечно же, бросалось. Идет артист с крашеными волосами, в штанах пушистых, за ним – лысый человек в юбке, с пирсингом на подбородке и красными косичками на затылке, а перед ними кинокамера. Кино! Пленка настоящая! Выглядело очень дико. «Кто это?!» – читался вопрос в глазах у окружающих. Мне же было не очень уютно в этот момент: стоят люди, журналисты пытаются спросить о чем‐то. Было страшно находиться в этой массе людей, не по себе. И я защищался, делая вид, что мне абсолютно все равно. Очень агрессивно я был тогда настроен. А на самом деле мне хотелось поскорее оттуда уйти.

Все очень быстро происходит. Вот стою я – испуганный человек из провинции, который впервые вышел на большую сцену, и эта сцена – «Нашествие». Борзо, говорят, вышел. А другого выбора и не оставалось. Какая у нас с Сашей идея? Философия? Выбора нет, надо только бороться и быть борзыми, иначе никак. У нас это и есть наша защита. Мы крутые, мы всех порвем! Кто тут? Мы тоже можем! Дай я встану в этот ряд! Этот хилый, встану в другой! Куда мне встать? Я Сашу задрачивал – когда мы уже будем концерты играть?! Когда я уже выйду на сцену? Я хочу!

Понятно, что я там весь такой серьезный за сценой, пружина недовольная, автографы кому‐то даю. А эти люди даже не знают, кто я. Я такой небрежный, с сигаретой. Это я приготовился к игре. Я – звезда. Я готов. Не то что звезда, я – артист! Со сцены вышел и теперь даю автографы. Хотя я до этого не давал никогда.

Сразу же после выступления в Раменском мы уехали, решили отпраздновать в кафе на Семёновской в полуподвале дома, где расположен кинотеатр «Родина». В чем играли на «Нашествии», в том и поехали. Обсуждали, как и что прошло. Были перевозбужденные, подпили, конечно. И вдруг Вова из группы «Сакрум» начинает расспрашивать меня:

– Слушай, Рома, а точно за это выступление деньги музыкантам не платили?

– Точно.

– Не, я просто так спросил, не обижайся!

– Точно, ты чего? Мы же сами сейчас не можем платить, и никто за это выступление никаких денег не получал.

Этими вопросами он меня обломал. И мы расстались.

После этого мы стали искать барабанщика. Как известно, музыканты из разных городов приезжают в Москву, кто‐то у кого‐то останавливается, узнает, где есть работа, в какой группе можно поиграть, где хоть чуть-чуть платят. Нам сказали: есть барабанщик, зовут Михаил Краев, приехал с Урала. Ну хорошо, говорим, пусть приходит Михаил Краев. Пришел Миша, поиграл. Нам понравилось, неплохо. Давай, Миша, будешь нашим барабанщиком. Не было такого: этот неплох, но давайте еще кого‐нибудь послушаем. Пришел человек, понравился, ну и пусть себе играет. Кто против?

Потом появился звукорежиссер Лёша Мартынов. Его, кажется, Вова Хоружий привел. Лёша до этого сам играл в какой‐то металлической группе, ходил с такими патлами. Подстригся и перешел к нам звукорежиссером. А Кирилл Антоненко просто первый отозвался на объявление. Мы встречали всех соискателей возле метро «Семёновская» и везли на студию, чтобы они сами не плутали. Врубель забил с Кириллом по телефону стрелку: