Зима тревоги нашей - Джон Стейнбек

– Да не может быть, мистер Бейкер! А как здоровье миссис Бейкер?

– Достаточно хорошо, чтобы она могла жаловаться. Отчего вы никогда не навестите ее, миссис Янг-Хант? Она скучав без общества. В нашем поколении мало людей, способные вести культурный разговор. А насчет манер – это слова Уикхэма [27]. Они служат девизом Винчестерского колледжа.

Она повернулась к Итену.

– Найдите мне в Америке еще одного банкира, который бы знал такие вещи.

Мистер Бейкер покраснел.

– Жена выписывает «Великие творения». Она большая любительница книг. Так вы ее непременно навестите.

– С удовольствием. Сломите, пожалуйста, мои покупки в сумку, мистер Хоули. Я за ними зайду на обратном пути.

– Хорошо, мэм.

– В высшей степени привлекательная женщина, – сказал мистер Бейкер.

– Она с моей Мэри приятельницы.

– Итен, был у вас этот приезжий чиновник?

– Да.

– Что ему нужно?

– Не знаю. Задавал мне вопросы относительно Марулло. Я не знал, как на них отвечать.

Мистер Бейкер наконец отпустил от себя видение Марджи – так актиния выпускает из щупалец скорлупу высосанного ею краба.

– Итен, вы не видели Дэнни Тейлора?

– Нет, не видел.

– И не знаете, где он?

– Нет, не знаю.

– Мне необходимо найти его. Вы не догадываетесь, где он может быть?

– Я его последний раз видел… позвольте, когда это… еще в мае. Он собирался ехать лечиться.

– А куда, не знаете?

– Он не говорил куда. Сказал только, что хочет еще раз попробовать.

– В каком-нибудь государственном заведении?

– Нет, не думаю, сэр. Он занял у меня деньги.

– Что-о?

– Я ему дал взаймы немного денег.

– Сколько?

– Я не понимаю вас, сэр…

– Да, простите, Итен. Вы ведь с ним старые друзья. Простите. А кроме тех, что вы ему дали, у него еще были деньги?

– По-видимому, да.

– Сколько, вы не знаете?

– Нет, сэр. Но у меня создалось впечатление, что у него деньги есть.

– Если вы случайно узнаете, где он, пожалуйста, скажите мне.

– Да я бы с удовольствием, мистер Бейкер. Может быть, узнать телефоны всех таких лечебниц и навести справки?

– Он у вас взял наличными?

– Да.

– Тогда всякие справки бесполезны. Он наверняка изменил имя.

– Почему?

– Люди из хороших семейств всегда так поступают. Итен, а те деньги вы забрали у Мэри?

– Да.

– Она не сердится?

– Она не знает.

– А вы, я вижу, поумнели.

– Учусь у вас, сэр.

– Учитесь, учитесь.

– Я таким образом много выясняю для себя. Главным образом – как мало я знаю.

– Что ж, и это полезно. Мэри здорова?

– Она у меня всегда молодцом. Как бы мне хотелось прокатиться с ней куда-нибудь. Мы ведь уже много лет за городом не были.

– У вас еще все впереди, Итен. А я вот думаю на Четвертое июля уехать в Мэн. Праздничный шум уже не по мне.

– Вам, банкирам, в этом смысле вольготно. Ведь вы, кажется, недавно ездили в Олбани?

– Откуда вы взяли?

– Сам не знаю – слыхал от кого-то. Может быть, миссис Бейкер говорила Мэри.

– Не могла она сказать. Она не знает. Постарайтесь вспомнить, от кого вы слышали.

– А может, мне просто показалось.

– Итен, меня это очень беспокоит. Напрягите свою память и постарайтесь вспомнить.

– Право, не могу, сэр. Да не все ли равно, раз это неправда?

– Я вам скажу по секрету, почему я так встревожился. Дело в том, что это правда. Губернатор вызывал меня. Вопрос очень серьезный. Не представляю себе, как это стало известно.

– Никто вас там не видел?

– Как будто нет. Я летел туда и обратно. Очень серьезный вопрос. Я вам сейчас кое-что расскажу. Если и об этом станет известно, я хоть буду знать, от кого.

– Тогда лучше не говорите.

– Нет уж, раз вы знаете насчет Олбани, я вам должен сказать. Власти штата заинтересовались делами нашего округа, и в частности нашего города.

– А почему?

– Думаю, в Олбани кое-что учуяли.

– Политика?

– То, что делает губернатор, всегда политика.

– Мистер Бейкер, а почему об этом нельзя говорить открыто?

– А вот почему. Где-то что-то просочилось, и, когда началась ревизия, ревизоры уже почти ничего не могли обнаружить.

– Понятно. Очень жаль, что вы мне сказали. Я не из болтливых, но все-таки предпочел бы ничего не знать.

– Если на то пошло, я и сам бы предпочел не знать, Итен.

– Выборы назначены на седьмое июля. Вы думаете, все может раскрыться раньше?

– Не знаю. Будет зависеть от Олбани.

– А не может быть, что и Марулло тут замешан? Я боюсь потерять работу. Да нет, едва ли. Тот чиновник был из Нью-Йорка. Из министерства юстиции. А вы не проверяли его полномочий?

– Признаться, не подумал. Он мне показывал какую-то бумажку, но я не стал смотреть.

– Напрасно. Всегда нужно проверять.

– А ничего, что вы теперь хотите уехать?

– Ну, это пустяки. В такой день, как Четвертое июля, ничего случиться не может. Недаром японцы выбрали праздничный день для нападения на Перл-Харбор. Они знали, что в городе никого не будет.

– Как бы мне хотелось поехать куда-нибудь с Мэри.

– Придет время – поедете. А сейчас я вас очень прошу, пошевелите мозгами и найдите мне Тейлора.

– А зачем? Разве это так важно?

– Очень важно. Я вам пока не могу сказать почему.

– В таком случае мне очень жаль, что я не знаю, где он.

– Может быть, если вы его разыщете, вам не нужно будет цепляться за эту вашу работу.

– Ну, раз так, уж я приложу все старания, сэр.

– Вот и хорошо, Итен. Я на вас надеюсь. И как только он найдется, сейчас же дайте мне знать – будь то днем или ночью.

Глава XIII

Удивляюсь я людям, которые говорят, что им некогда думать. Я, например, могу думать сколько угодно. Взвешиваешь товар, здороваешься с покупателями, споришь или спишь с Мэри, стараешься обуздать детей – это совершенно не мешает в то же время думать, рассуждать, соображать. И, наверно, у всех так. Если человеку некогда думать, значит, он не хочет думать, вот и все.

Вступив в чуждый для меня, неизведанный мир, я просто не мог не думать. Вопросы накипали беспрестанно, настойчиво и требовательно. Новичок в этом мире, я становился в тупик даже перед тем, что для старожилов было решено раз навсегда еще в детском возрасте.

Я воображал, что могу завертеть колесо и контролировать каждый его оборот – могу даже остановить его, когда заблагорассудится. Но все больше росла во мне пугающая уверенность, что оно может стать обособленным, почти живым существом со своими целями и планами и вполне независимым от того, кто дал ему первый толчок. Смущало меня еще и другое. Я ли, в самом деле, завертел колесо, или это оно вовлекло меня в свое движение? Пусть я сам сделал первый шаг, но по своей ли воле я шагаю дальше? Казалось, на длинной дороге, куда я вышел теперь, нет ни перекрестков, ни развилок, путь только один – вперед.

Рассуждать можно было раньше, при выборе пути. Что есть нравственность, честность? Пустые слова или за словами что-то стоит? Честно ли было воспользоваться слабостью моего отца – природным его великодушием, его наивной иллюзией, будто все другие так же великодушны? Нет, просто в интересах бизнеса выгодно было вырыть ему яму. Ведь он сам в нее свалился. Никто его не толкал. А раздеть его донага, когда он уже лежал на дне, – это что, безнравственно? По-видимому, нет.

И вот сейчас на Нью-Бэйтаун накинута петля, и те, кто затягивает ее медленно и осторожно, – честные люди. Если им удастся затянуть петлю до конца, их назовут не жуликами, а умными дельцами. И если возникнет новое обстоятельство, которое они не предусмотрели, будет ли это безнравственным или нечестным? Зависит, я думаю, от результатов. Для большинства людей кто преуспел, тот всегда и прав. Я помню, когда Гитлер без помех и препятствий победно шествовал по Европе, немало честных людей искали и находили в нем всяческие достоинства. А у Муссолини поезда стали ходить по расписанию, а коллаборационизм Виши служил на благо Франции. Сила и успех выше критики и выше морали. Выходит, важно не то, что делаешь, а то, как делаешь, как это называешь. Есть ли в человеке такие внутренние силы, которые могут чем-то помешать, что-то осудить? Непохоже. Судят только за неудачу. Преступление, в сущности, лишь тогда становится преступлением, когда преступник попался. В этом нью-бэйтаунском деле кто-то пострадает, кто-то даже погибнет, но дело все равно будет сделано.

Не могу сказать, что мне пришлось выдержать борьбу со своей совестью. С той минуты, как я осознал положение вещей и принял его, мне был ясен путь и хорошо видны все опасности. Самым удивительным тут было то, что все как бы складывалось само собой, одно вырастало из другого и сразу приходилось к месту. А я только наблюдал за ходом событий и легким прикосновением направлял его.

Задумав то, что я задумал и частью уже осуществил, я вполне понимал, что все это чуждо мне, но необходимо, как необходимо стремя, чтобы вскочить на высокого коня. А когда я буду в седле, стремя мне больше не понадобится. Может быть, мне не остановить вертящегося колеса, но другого я не заверчу. Я не хочу и мне незачем оставаться в этом сумрачном и полном опасностей мире. К трагедии, намеченной на седьмое июля, я непричастен. Это колесо вертится помимо меня, но ничто не мешает мне воспользоваться его вращением.