Хозяйка заброшенного поместья - Наталья Шнейдер

Брови пока еще мужа взлетели на лоб, и я поспешила добавить:

— Не обольщайтесь, просто она протоплена, а гостевая нет.

Он хмыкнул:

— Как будто вы давали мне поводы обольщаться.

Та-а-ак. Неужели он настолько плох в постели? Или Настенька — полная дура?

Я поспешно прогнала эту мысль, пока румянец, согревший щеки, не выдал ее.

— Пойдемте, Виктор Александрович, — пришла мне на помощь нянька. — Я сейчас переодеться принесу. Эк вас обоих угораздило…

Почему-то мне показалось, что говорит она вовсе не о бордоской жидкости.

23.2

— И давайте сюда вашу куртку. — Я протянула руку. — Надо отчистить, пока не просохла и не прокрасилась намертво. Остальное заберу, как переоденетесь, отдам в стирку.

— Я бы на вашем месте беспокоился не о моей одежде, а о собственном лице. — Виктор выразительно оглядел меня с головы до ног. — Эти голубые разводы живописны, но чересчур экстравагантны даже для вас.

— Ерунда! — отмахнулась я. — Смотреть на меня все равно некому.

— Неужели?

А действительно... Конечно, три дня — небольшой срок, но почему никто из соседей не проведал выздоравливающую барыню? Не предложил помощь? Да даже записки не прислал?

Мне-то отсутствие гостей только на руку. Не узнаю добрую Настенькину знакомую — случится конфуз. Доктор вон уже считает, что у меня с головой не все ладно, а если еще и соседи так решат, не миновать мне местной лечебницы для душевнобольных. И методы там наверняка далеки от гуманных.

Но все же. Слишком мало времени прошло? Развод — чересчур серьезный скандал, лучше держаться подальше от его участников? Или Настенька успела настроить против себя всю округу? Или благоразумные помещики просто не хотят ссориться с Виктором?

Жить мне здесь, похоже, долго, и становиться изгоем мне совершенно не хотелось. А может, просто задел яд в голосе Виктора, когда он выдал это «неужели», и я не удержалась от ответной колкости:

— Мне не перед кем красоваться. А вот вашей новой пассии может не понравиться ваша синяя холка.

Виктор изумленно на меня посмотрел, потом, будто что-то поняв, усмехнулся.

— Возможно, это немного разнообразит мои... Неважно. В любом случае не вам упрекать меня в неверности.

В самом деле, уж не ревную ли я? Дурь какая!

— Могу специально для вас развести еще купороса, хоть купайтесь в нем. — Я все же захотела оставить за собой последнее слово. — Синяя физиономия разнообразит ваши забавы еще сильнее. Но лучше позвольте Марье проводить вас. В спальне натоплено, можете спокойно вымыться, вода сейчас будет.

Не дожидаясь ответа, я рванула на кухню. Этот тип явно плохо влияет на мои мозги. Веду себя как первоклассница. Осталось только портфелем ему по голове настучать.

И, уже пролетев через кухню и захлопнув за собой дверь прачечной, я сообразила, что переодеться мне абсолютно не во что. Все вещи остались в спальне. Ладно, схожу да заберу что нужно. Только успокоюсь чуть-чуть.

Отправив Дуню за водой — на двоих ее понадобится много, — я стащила с головы платки. Повезло, на волосы почти не попало. Немного промочило скрученную на затылке косу, не страшно, промою в бане вечером. Вот шее и плечам досталось больше. Я скинула куртку — подкладка промокла, и рубаха противно липла к позвоночнику. Сорвала с веревки влажный бинт — как я и велела вчера, Дуня все выстирала, — обтерла плечи и ложбинку между грудей под рубахой. Жаль, что саму рубаху пока снять нельзя. Стащила штаны, надетые в качестве защитного костюма.

Зеркала в прачечной, естественно, не было. Я вернулась на кухню, вгляделась в начищенный до зеркального блеска медный таз, пытаясь оценить масштаб катастрофы. Не так все и страшно. Синий потек у наружного угла глаза, там, где лицо не прикрывал ни платок, ни повязка, еще один на переносице, да и все, пожалуй. Ототру уксусом, а если не возьмет, само сойдет со временем. С шеей хуже, но, если вдруг, вопреки ожиданиям, гости явятся, и ее, и разводы в декольте можно шалью прикрыть.

Я отлила немного уксуса в бутылочку, сунула ее в карман штанов. Налила кипятка в полуведерную кастрюлю. Таз и кувшин уже были в комнате: утреннее и вечернее омовение здесь было принято совершать прямо в спальне.

Марьи видно не было, но из раскрытой двери отцовской спальни доносились шорохи и ворчание на безалаберных горничных. Дверь моей спальни была прикрыта, обе руки заняты, и мне пришлось толкнуть ее попой. Пропятившись в комнату, я развернулась да так и застыла, едва не выронив кастрюлю из рук.

Стоя спиной к двери, Виктор стаскивал рубашку. Солнце, падающее в окно, очертило золотым контуром широкие плечи, и в комнате было достаточно света, чтобы разглядеть, как перекатываются мышцы под кожей, сейчас тоже вызолоченной солнцем. Ни единой лишней жиринки, скульптуру лепить можно.

Снова заколотилось сердце и загорелись щеки. Я рассердилась на себя. Хорош, ничего не скажешь, но разве мало я полуголых мужчин за свою жизнь повидала? Так чего реагирую как девчонка!

В следующий миг кровь бросилась мне в лицо так что жарко стало. Переодеваясь, я просто сложила одежду на сундук — и теперь мои панталоны сияли белоснежными кружавчиками на всю комнату. Как я могла забыть! И Марья не убрала. Вряд ли специально, об «аспиде» она по-прежнему отзывалась не слишком хорошо и не стала бы позорить меня перед ним. Наверное, тоже в комнату не заглянула, прежде чем его запустить.

— Дуня, поставь воду рядом с комодом, — сказал Виктор, не оборачиваясь.

Я не стала сообщать, что я не Дуня. Просто двинулась к комоду. Оставить воду, побыстрее сгрести в охапку свои вещи да отмыться наконец.

— Надо говорить «да» или «как прикажете», чтобы господа знали, что их услышали, — учительским тоном сообщил Виктор, по-прежнему глядя в окно.

— Да, барин, — пропела я. — Как прикажете, барин.

Он развернулся.

— Вы?!

24.1

Я не стала отвечать на явно риторический вопрос. Поставила кастрюлю на комод рядом с тазом.

— Здесь кипяток. — Пар от воды был заметен, но лучше я скажу лишний раз, чем человек обожжется по невнимательности. — Сейчас Дуня принесет ведро холодной воды, вам должно хватить. Это уксус. — Я вытащила из кармана бутылку, тоже поставила ее на комод. — Им проще оттереть купорос с кожи, потом