Рено, или Проклятие - Жюльетта Бенцони

От кого, как не от Бланки, она пряталась на этой лестнице? Импульсивной вспыльчивой Санси нужно было куда-то убегать, когда она понимала, что больше не сможет сдерживаться, что не вытерпит и пяти минут, оставаясь в королевской спальне, где царила, конечно же, королева-мать. Суровое воплощение скорби, настоящая статуя – вот какой была и оставалась королева Бланка, которая всегда умела владеть собой. Куда было до нее Маргарите? Измученная тошнотой и рвотой, сопровождавшими начало беременности, она вся отдалась своему горю и плакала навзрыд, опустившись на подушку, на которой еще недавно стояла на коленях в изножье кровати короля. Ее вовсе не царственное поведение очень рассердило королеву-мать. Укоряющим тоном она «посоветовала» невестке спуститься к себе в спальню, отдохнуть и привести себя в порядок.

– Сюда сейчас принесут святые реликвии, – сообщила Бланка. – Недостойно лицезреть их в таком состоянии. Извольте отправиться к себе.

Духовник Маргариты, добрый Гийом де Сен-Пату, попробовал сказать несколько слов в защиту поведения молодой жены короля, но Бланка ему ответила, что король пока еще жив и поэтому так изливать свое горе непозволительно.

– Разве я плачу? – спросила она.

Поддерживаемая под руки с одной стороны духовником, с другой – придворной дамой по имени Эделина де Монфор, Маргарита вернулась в свои покои. Санси последовала за ней и не нашла в себе мужества снова вернуться в спальню Людовика, в это царство смерти, где только огоньки свечей боролись с холодом, где звучало заунывное пение и от тяжкого запаха, исходившего от больного, невозможно было дышать. Она спряталась на лестнице, потому что не имела права оставаться при молодой королеве.

Но и здесь она не могла сидеть вечно. Внезапно Санси поняла, что больше не слышит заунывного молитвенного пения. Зато эхо донесло мощный хор чуть ли сотни голосов, поющих «Приди, Дух творящий». Голоса словно бы шли приступом на замок и, наконец, добрались до ее убежища. Санси догадалась, что хоровое пение сопровождает святые реликвии, о которых упомянула королева-мать. Тогда она со вздохом взяла со ступеньки свечу и спустилась вниз, к спальне своей крестной, осторожно отодвинула занавес, за которым пряталась потайная дверца, и вошла к Маргарите. Она увидела, что измученная усталостью и слезами Маргарита спит, и приостановилась на секунду, задумавшись, как ей поступить дальше. Торжественное пение приближалась, и Санси решила покинуть спальню. Процессия заполнила весь широкий, вымощенный камнем проход, освещенный факелами. Санси вышла в коридор и встала на колени у порога спальни, сложила молитвенно руки, опустила голову и ждала, когда мимо нее пронесут золоченые носилки с терновым венцом Спасителя, железным наконечником копья и гвоздями из Святого Креста. Потом она незаметно присоединилась к процессии. Вокруг постели Людовика теперь толпилось столько народа, что никто не обратил внимания на ее отсутствие. Пришли братья короля, и ближе всех к постели стоял самый любимый, Робер, граф д’Артуа, такой же светловолосый, как Людовик, младше его на два года, тоже высокий, но шире и плотнее старшего брата, всегда жизнерадостный, веселый, деятельный. Рядом с Робером стояла его жена, Матильда Брабантская – они поженились семь лет назад, – красивая, цветущая, широкобедрая молодая женщина, достойная подруга неунывающего гиганта. За Робером стоял Альфонс, граф де Пуатье и вот уже три года как граф Тулузский благодаря своему браку с юной графиней, наследницей Тулузы, Жанной, которая стояла рядом с ним. Вот уж пара, не похожая на остальные! Альфонсу, темноволосому, как его мать и дед-кастильянец, чье имя он носил, недавно исполнилось двадцать четыре года, он был скрытен, надежен и крайне набожен, но в отличие от короля не пламенел верой, а скрупулезно соблюдал обряды. Холодный, молчаливый, жадный до наживы, но при этом щепетильный в средствах, он был сюзереном, неукоснительно исполняющим свои обязательства, и крайне суровым судьей. Его жена, тоже темноволосая, смуглая, небольшого роста, держала себя с едва уловимым высокомерием, каким отличался и ее муж. Они оба гордились своим высоким происхождением. Рука Жанны увенчала конец борьбы против еретиков-альбигойцев, благодаря ей французская корона обогатилась прекрасным цветущим краем, и она никому и никогда не позволила бы забыть об этом.

И, наконец, третий брат, если не считать всех тех, кто не выжил, – семнадцатилетний юноша по имени Карл Стефан, граф Анжуйский и Мэнский, пока холостой. Младший был самым неприятным из всех – хитрый, жестокий, с жалом змеи вместо языка, которым он очень умело пользовался. Несмотря на юный возраст, он был незаурядным льстецом, и мать благоволила к нему. Единственная сестра Изабелла, двадцати лет, стояла рядом с матерью, спрятавшись в ее тени, давным-давно посвятив себя Богу. В своих покоях, вместе с самой своей приближенной дамой Агнессой д’Аркур, Изабелла старалась жить, как в монастыре, который когда-нибудь надеялась основать[29].

Король лежал в монашеской рясе на груде пепла, испачкавшего черными пятнами белоснежное покрывало, которым он был укрыт по грудь. Лицо Людовика было уже лицом мертвеца, и, если бы слабое дыхание не вздымало ему грудь, можно было бы подумать, что его уже нет на этом свете, поскольку и сознание его уже покинуло. Глаза его были закрыты, истощенное тело, казалось, освободилось от плоти.

Мать посторонилась, чтобы к кровати мог приблизиться Гийом д’Овернь, епископ Парижа. В золотом облачении, он держал в руках реликварий со святынями, который поставил в ногах больного. Заклубился ладан, и епископ долго молился, прося Всевышнего задержать на земле рвущуюся к нему душу, затем он открыл реликварий, достал святыни и стал подносить к сердцу и обескровленным губам короля сначала одну, потом… В этот миг Санси почувствовала, что на ее плечо легла чья-то рука и слегка сжала его. Позади нее стояла Маргарита, в серой вуали, окутывавшей ей голову, шею, спускавшейся складками на плечи, она походила на призрак, но и у нее на лбу сиял золотой обруч с королевскими лилиями, точно такой же, как у королевы матери. Она держалась очень прямо, глаза ее были красны, но совершенно сухи.

– Идем, – единственное, что сказала Маргарита, и еще она властно сжала узенькое девичье плечо.

Обе двинулись вперед, и в толпе, при одном только звуке голоса молодой королевы, тут же образовался проход. Под гневным взглядом Бланки они подошли к кровати, опустились на колени по другую сторону реликвария и погрузились в молитву.

Молебен завершился, обе королевы попрощались с епископом и направились, каждая со своей стороны, проводить его до двери. Минута была слишком значительна, чтобы Бланка решилась противостоять столь ясно выраженной воле Маргариты. Ничего не сказала она и тогда, когда молодая королева, вместо того чтобы удалиться в свои покои, села у изголовья своего супруга. Бланке стало понятно, что никакими силами ее не сдвинешь с места. Маргарита это подтвердила, произнеся вслух: