Росстань - Гурулев Альберт Семенович

Вспоминался разговор с Сергеем Георгиевичем. Правильно старик говорит: со свадьбой поспешить надо, время не терпит.

Коммунары обрадовались случаю погулять. Давненько в поселке веселых хмельных гульбищ не было. Громовы на свадьбу пригласили всех коммунаров: как не пригласить — свои люди, одна семья.

Первая в поселке свадьба без попа удивила многих. Посмеивались в платочки девки из справных семей, качали головами, вздыхали старухи, пророчили всяческие беды. Но Иван Лапин, секретарь большевистской ячейки, наказывал Северьке стоять на своем.

— Если выдержишь и все хорошо будет, отучим потихоньку молодежь от церковного венчания. Лиха беда — начало. А там и другие по этому пути пойдут. Скоро дружка твоего, Федора, женим. Верно, Федька?

Свадьбу решили играть побогаче. Хоть и нелегко жилось коммунарам, а нельзя лицом в грязь ударить, нельзя допустить, чтоб кумушки по подворотням шептались, глядя, как комсомольцы-голодранцы женятся.

— Поможем мы тебе, Северьян, — сказал Иван Лапин, — всей коммуной поможем.

Алеха, решивший, что свадьбу придется ему одному поднимать, раскошеливаться, этим словам обрадовался. Но про себя подумал: «Не свадьбу, а агитацию решили устроить».

Срок установили — две недели. Приготовиться надо, животину на мясо забить, муки белой, крупчатки, купить, спирту. Все это не просто сделать. Не достанешь деньги из узелка, не пойдешь в лавку да купишь. Ни узелка нет, ни лавки. Спирту Федька обещал привезти. Конечно, опять из-за границы, контрабандный.

— Только, Федор, последний раз за границу идешь. Нельзя тебя пускать. Но и дело у нас такое — хоть укради, а достань. Не воду же в рюмки разливать, — это Северька сказал.

— Понятно, не воду. А строгости эти ты сам вместе с Лапиным выдумываешь.

— Не выдумываю. Надо так. И сейчас ты в бакалейки поедешь — грех на моей душе. Но это для большого дела, для людей, для всех. А если еще будут походы такие — накажем.

— Меня поймать надо, чтоб наказать.

Синие глаза у Федьки, веселые.

Две недели до свадьбы. Дни для Усти тянулись то слишком медленно, как старая лошадь с тяжелым возом, то неслись вскачь, без удержу. Надо сшить подвенечное платье — только название «подвенечное», венчаться Северька все одно не будет. Надо постель изготовить, пару кофточек сшить. Не в гости идет — замуж. Красивая она, Устя, на свадьбе будет: глазастая, в белом платье.

Дома вроде все уладилось, утряслось. Отец отмяк, хоть и не может простить дочериного своевольства. Мать только о венчании вздыхает, а так со всем согласна.

Время пришло, и грохнули свадьбу. Десять троек собрали Северькины друзья-приятели… В гривы лошадям вплели ленты, под дугу навязали колокольчиков. Филя Зарубин встретил молодых на крыльце ревсовета, широко открыл дверь. А потом, как записал их в книгу, согнал с лица строгость и торжественность, упал в одну из кошевок, прямо на ноги Федьке. Под звон колокольцев, дробный перестук копыт, под ямщицкий свист, в ярких лентах промчался свадебный поезд по улицам.

Припадали старухи к замерзшим окнам, хоть одним глазком взглянуть на пролетающую мимо свадьбу, слабо дышали на заледеневшие стекла. Кто помоложе — выскакивали за ворота. Жались к плетням люди, уступали дорогу тройкам, улыбались. «Слава богу, опять мирная жизнь пришла, опять в поселке свадьбы начались».

Не все, конечно, радовались. Сосед Силы Данилыча, Петр Баженов, сказал с усмешкой:

— Вон сколько троек запрягли, уймищу народу назвали, а у жениха в доме, почитай, и тарелки хорошей не найдешь.

Сила буркнул что-то неопределенное, ушел в свой двор. «Ну, его, соседушку, к лешему с такими разговорами». Умный мужик Сила. Зачем шкуру на себе драть. Старую жизнь теперь не вернешь, значит, к новой надо присматриваться, привыкать. А потом, в этой новой власти, видно, что-то есть, если за нее вон сколько народу билось.

Напрасно ухмылялся Баженов: тарелок хватило на всех. И стол был непустой, небедный. Не подвели коммунары своего товарища.

До утра плясали гости. До утра пели и пили. Только взгрустнули ненадолго, когда неумелый гармонист не мог по-настоящему рвануть «Барыню», и вспомнили Лучку и других погибших. Но прогнали тоску, залили вином — негоже грустить на свадьбе. На первой свадьбе после грозных лет.

Алеха веселился вместе со всеми. Но про себя который раз подсчитывал убытки. И еще подумывал: нельзя ли коня, обещанного в приданое, в своем дворе оставить. В коммуну дочь отдал. Да теперь еще коня. Коню там много хозяев будет. Отдашь — как в прорву.

Иван Алексеевич предупреждал Федьку:

— Ты, Федор, сильно не налегай на выпивку. Твой друг, партизан, женится, да еще без попа. Не всем это нравится. Как бы кто хулиганства не допустил. Народ ведь разный.

— Не будет хулиганства, — истово заверил Федька, — чуть чего, любому морду набью и на снег выкину.

— Не так бы надо, Федя.

— А я так. По-нашему, по-простому.

Костишна Федоровне на ухо новость поверяла.

— Курица ноне у меня петухом запела. К чему бы это?

Федоровна испуганно перекрестилась.

— Господь с тобой. К худому это. Руби ты эту курицу скорей.

— Несушка она хорошая.

— Руби, руби. Не знаешь, где потеряешь, не знаешь, где найдешь. А так спокойнее.

Завистливо поглядывали девки на Устю: вон какой бравый ей жених достался. Девки рьяно плясали, пронзительно пели частушки, поглядывали на парней.

В избе жарко, весело, угарно. Льется на скатерть спирт, скрипят и вздрагивают под каблуками половицы, желто мигают лампы. Строго смотрят с киота на вероотступников постные лица святых.

Под громкие крики торопливо целуются жених и невеста.

После отъезда Ильина состоялось заседание совета коммуны, на которое пришли все коммунары — мужики. Горячий Венедиктов, узнав о письме, тут же предложил начать дознание и вывести контру на чистую воду, но Никодима успокоили: найдем контру.

Иван Лапин сказал, что Ильин — его старый знакомый и обещал как можно скорее прислать землемера и похлопотать о ссуде.

Мужики оживились: нет худа без добра. Не написала бы сволочь худого письма, не приехал бы Ильин. А теперь знакомец у председателя в самой Чите есть. Жить можно. А без знакомцев да своих людей много ли сделаешь?

Лапин зачитал заявление дьякона Акима, сказал, что грамотные люди коммуне нужны. Мужики опешили. Мыслимое ли дело: дьякон в коммуну просится.

— А отец Михаил не хочет вместе с нами хлеб сеять? — спросил из угла младший брат Темниковых, Митрий.

— Поп такого заявления не напишет, — остановил Митрия Иван. — Да и не примем мы его. Не примем и таких, как Баженов. А здесь подумать надо.

Дьякон сидел, опустив голову, рассматривая носок скомканного валенка.

— Только я хочу сказать, — опять встал Иван, — Аким помог нам составить баланс.

Баланс. Слово-то какое! Мудреное.

— А чего такое баланс?

— Ну, записи. Бумаги наши. Дескать, сколько чего нам надо. Когда и чем можем рассчитаться. В общем, всякое такое.

— А с верой как? — вдруг спросил Никодим, и все поняли, что это и есть главный вопрос, который нужно задать дьякону.

Акима разглядывали десятки любопытных глаз. Дьякона помнят многие чуть ли не с малых лет, а теперь с любопытством разглядывают руки, лицо, синюю рубаху.

— Я так думаю: моя вера коммуне не мешает. И как на духу говорю, сомнения давят меня. Нет во мне твердой веры, ни твердого безверия. Прискорбно сие. А работать буду честно. Могу, — Аким протянул вперед грубые руки.

Мужики курили, думали. Им в коммуне быть — куда ни шло. Дьякон — как ни крути — духовного звания. Но опять же — грамотный. Без грамоты нынче никуда.

— Так какие будут предложения? — спросил Иван.

Платон Катонков, сухопарый мужик, недавно принятый в коммуну, сказал неопределенно:

— Подожди, Иван, подумаем.

Лицо у Платона худое, варначье. Еще в детстве крыса отгрызла ему крыло носа, и обычно новые люди посматривают на него с опаской: не каторжный ли.