Чм66 или миллион лет после затмения солнца - Бектас Ахметов

В гостях у нас дядя Джубан бывал не раз. Он намного моложе отца, но успел сделать многое.

– Я бы со спокойной душой умер, если бы ты женился на дочери

Джубана. – ошеломил меня отец осенью 67-го.

Если бы… Ладно.

– Вы про Гульмирку? – спросил я. – Видел я ее…

– Да про нее. Где ты ее видел?

– Видел.

– Ну и как?

– Да никак.

– Не понравилась?

– Мне нравятся совершенно другие.

– Балам, у казахов, когда выбирают жену, смотрят на ее мать.

– …?

– Знаешь, какая у Джубана Софья? О… Джубану одно время было трудно… Трудно, но Софья не предала его. – папа восхищенно покачал головой и закончил. – Дочь душой всегда в мать. Понятно?

– А сын?

– Что сын?

– Он тоже в отца?

– Характером может и да…- Папа задумался. – А вот судьбой…

Не знаю. Пожалуй, нет. Чью-то судьбу повторить невозможно.

Гульмирка Мулдагалиева может и неплохая, но однажды, полный одного места радости, прибежал Омир и заявил:

– Знаешь, что про тебя говорит Гульмирка?

– Что?

– Она говорит: "У твоего друга Беки такой тяжелый взгляд. Такой тяжелый взгдяд… Несколько раз повторила". – Омир доволен. Я недоволен им за то, что он не видит разницы между нами.

– Пошел ты на хрен со своей Гульмиркой!

За Гульмиркой ухаживает Алихан из десятого "А". С ним мы кентуемся. Планы насчет Мулдагалиевой у него далекие. Совет им да любовь.

Пражская весна для меня началась поздней осенью 67-го в Трнаве, где местный "Спартак" в одной восьмой Кубка кубков Европы принимал московское "Торпедо". В Москве "Торпедо" выиграло 3:0, в ответном матче трнавчане проиграли 1:3 и, не видя различий между собой и

"Торпедо", устроили на заснеженном поле избиение москвичей. Больше всего досталось Щербакову и Леневу. Не тронули чехи только

Стрельцова. Как никак зэк. Отпор им дали лишь Кавазашвили и Пахомов.

Кавазашвили, когда на него прыгнул трнавчанин, выписал чеху такую плюху, что спартаковец вместо мяча оказался в сетке ворот.

Игру видела Чехословакия. Русские не отвечали на мордобой. Вот оно что… Оказывается их можно бить и не получать сдачи. С матча в одной восьмой все и началось. Прохазка и другие вывихнулись умом, насмотревшись на игру в Трнаве.

Раньше чехи и словаки казались мне самыми безобидными. Опасными считал я, разумеется, венгров, румын и поляков. Но никак не чехов со словаками.

В ту осень возникли и поляки. Я читал в "Известиях" в изложении доклад на Пленуме ЦК ПОРП Гомулки. Первый секретарь ЦК говорил намеками и все время упоминал какие-то гмины.

Братья по лагерю социализма хотели бежать впереди паровоза. Они будто не знали, что за все в мире отвечает только Советский Союз.

И хочется и колется. По мне жить свободно означало в первую очередь говорить вслух то, что думаешь, читать что пожелаешь. Но жить при этом в обществе, где родился и вырос.

Я гулял с Таней Ивакиной. У Ивакиной грустные коровьи глаза.

– Мне жалко этих…- Таня говорила про Даниэля с Синявским.

– Поделом горе и мука. – отозвался я.

– Да ты что?! – Ивакина остановилась. – Они же писатели.

– Тем более правильно сделали, что их посадили.

Почему я так сказал? Ведь я так не думал.

Наблюдалось раздвоение. Я радовался тому, как на глазах футбольной Европы чехи избивают торпедовцев, смаковал перепечатки выпадов "Млады Фронты", "Литературны новины", "Свет социализму" и других чехословацких изданий, но, начиная с июня 68-го не на шутку перепугался. Все то, чем жил и надеялся, могло пойти прахом. Внутри я трепетал за страну. Я не верил, что бундесвер – кишка тонка – осмелится войти в Чехословакию и одновременно не верил, что вообще существует какое-то решение чехословацкого кризиса.

"Но дело не в этом". Дело не в чехословаках, вновь поднявших в нашем тылу белогвардейский мятеж, и не в Советах. И дело было даже, если оно так, даже и не в Третьей мировой войне. События в

Чехословакии, как я тогда смутно ощущал, грозили, не на словах, а в реальности, крушением нравственного миропорядка, который, если вдуматься, был гораздо важнее памяти о сталинском терроре, о фашизме, атомной войны и прочего, что было, по сути, в сравнении с крушением мира внутри человека – лирикой текущего дня.

Что в истинности представлял собой на то время нравственный миропорядок? Это то, о чем спорил и говорил Сергей из фильма "Мне двадцать лет". Он говорил об идеалах социализма и замечал при этом, что идеалы социализма для него не слова, а то, чем жил и будет жить всегда.

Это, если хотите, верность клятве, знамени.

Что такое мир внутри нас? В первую голову – это наше представление о добре и справедливости. Это приблизительно то, за утрату чего Остап Бендер запросил миллион. Нам вновь было за что воевать. Пусть даже ценой отправки мира в небытие. "Есть вещи поважнее мира". Это не наши слова, но это истинная правда.

Сложившееся послевоенное статус-кво по факту представлял собой некий мировой баланс добра и зла, ценой посягательства на который непременно должна была стать Третья мировая война, Складывалось впечатление, что Штаты это хорошо понимали и внутренне не желали ухода ЧССР из лагеря социализма, почему и воздерживались от активного вмешательства в развитие событий в Чехословакии. Как будет так и будет. А пока подождем. В события вмешивалась Европа, мировому сообществу сильно мешала разглядеть подлинное содержание кризиса позиция руководства двух главных Коммунистических партий капиталистической Европы – Франции и Италии.

А что чехи со словаками? Они знали, чем могло все кончиться, но вели себя настоящими хорьками. Хорек знает, что ему не придется ни за что отвечать, потому и наглеет.

Коротя занес новый анекдот.

"У армянского радио спрашивают:

– Как навести порядок в Чехословакии?

Ответ:

– Дуба убрать – ЧК оставить".

Переговоры в Чиерне над Тисой и в Братиславе проходили трудно.

Они заронили кое-какие подозрения и надежды… Но… "Путь наш во мраке…".

События в Чехословакии объяли меня целиком и полностью.

Спустя три недели после игры в Трнаве случилось то, чего я боялся весной 67-го.

Пришло письмо от Доктора из Карсакпая.

"…Исчез Джон. Искал его я неделю, пока не нашел в больнице

Джезказгана.

Мама, соберись с силами. Наш Жантас заболел. Заболел серьезно. В справке записано "шизофрения".

В тот же день я отправил письмо в Карсакпай. Через неделю получил ответ.

"Бек! Ты пишешь, что во всем виноват я и при этом не выбираешь слов. Письмо меня расстроило. Знаешь, братишка, прежде чем бросаться словами, надо хоть немного думать. Остынь. Приеду с Джоном, расскажу".

Доктор привез Джона ночным поездом. Шизофрения или может что-то еще другое обуяло Джона, только дурил он по-настоящему. Вызвали спецбригаду и третье отделение Республиканской психбольницы пополнилось еще одним Ахметовым.

"Том бе ле не же…".

Когда я вспоминаю Иришу Дайнеко, то с веток алма-атинских карагачей на меня осыпается снег января 1968-го.

У Омира день рождения 6-го января. На столе вино, яблоки, сигареты. В кресле сидит Ириша, по комнате невидимо-неслышно кружит снег. "Том бе ле не же…". Поет Сальваторе Адамо.

Я недооценивал Омира. Ириша – девушка грез и действительности. Я смотрел на нее и понимал, почему Омир, даже тормознувшись на второй год в восьмом классе, не мог забыть ее.

"Падает снег…". "Том бе ле не же…". У Ириши лучистые глаза и от нее исходит мягкая чувственность. Тихоня вкрадчиво улыбалась одними глазами и еле слышно смеялась.

Знает ли она, что мы с Бикой оттучкали ее брата?

– Я прошу вас подумать над тем, кто, по-вашему, герой нашего времени?- Лилия Петровна держала в руке средней толщины книжицу.

Глаза ее блестели.

Поднял руку Кеша Шамгунов.

– Лилия Петровна, а кто такой вообще герой нашего времени? И почему мы должны верить Лермонтову, что Печорин герой его времени?

Лилия Петровна положила книжку поверх классного журнала, и склонив голову к плечу, прошлась между рядов. Вернулась к столу, пружинно выпрямилась.

– Шамгунов, вы никогда не задумывались, почему нам интересна та или иная книга?

Кеша поднял голову к потолку.

– Как-то не думал.

Лилия Петровна вновь, теперь уже неторопливо, пошла между рядов.

– Всем нам интересны только те книги, где мы узнаем себя. – Она обернулась. – Шамгунов, вы не ловили себя на таком ощущении?

Кеша оглянулся на Бику. Халелов показывал Кеше знак: тяни, сколько можешь, время.

– Кажется, ловил.

– Садитесь. – она повернулась ко мне. – Вы не хотите что-нибудь сказать?

Я поднялся. Сказать мне было нечего, но говорить что-то надо.

– Я думаю так, что героя нашего времени не существует. Литература не арифметика и не должна вычислять среднеарифметического человека.