Парящий дракон. Том 1 - Питер Страуб

– Так вы говорите, что, раз мы вернулись… – начала Пэтси.

– Да. Раз мы вернулись, может быть, он вернулся тоже.

Потому что это не просто мы с вами вернулись – возвращаются силы, если вы понимаете, что я имею в виду.

Табби сказал:

– Паршиво.

– Я на твоей стороне, парень, – сказал я. – Прикрою тебя с фланга. Когда я впервые увидел Бейтса Крелла, со мной случилась чертовски забавная штука. Я подумал, что гляжу на Дьявола, а ведь я – атеист: я всегда полагал, что политики способны создать гораздо более привлекательный ад, чем теологи.

Мы возвращались по Бич-трэйл в темноте. Я так и не включил вновь свой фонарь. Было паршиво, как сказал Табби, но когда на Маунт-авеню сквозь густую листву просачивался свет фонарей, я почти чувствовал себя в том мире, который пытался воскресить для них, – мире, в котором бедные фермеры жили на границе глухого бесконечного леса.

Пэтси и Табби искоса разглядывали друг друга, а вокруг нас медленно смыкались тяжелые черные крылья.

Это была ночь, когда близнецы Норманы встретили Гарри Старбека на стоянке машин у Пост-роад и начали планировать свое большое приключение, а за три ночи до этого хэмпстедский полицейский по имени Ройс Гриффен застрелился в своем автомобиле.

Мы остановились перед моим домом. Я вздохнул, поскольку выполнить то, что было на меня возложено, казалось невозможным.

– Мы еще увидимся? Обговорите это, как считаете нужным, но мне кажется, нам просто необходимо вновь увидеть друг друга. Табби, может, ты сможешь ввести в курс всего этого Ричарда Альби? Может, это поможет и тебе убедиться во всем, это все равно что… – Я кивнул Пэтси. – Мы увидимся снова?

Он неохотно согласились. И мы пошли каждый к своему дому сквозь сгустившуюся тьму.

4

Да и что, если поразмыслить, я мог им сказать? Что создание, которое убивало животных и детей три столетия назад, теперь убивает женщин в нашем уголке Коннектикута?

И что то же самое создание ловило омаров в 1924-м, когда я поглядел на него с Рекс-роад и чуть не упал в обморок, потому что лик, который я узрел, был ликом зла? И что кто-то, кого мы, может быть, знаем, теперь свободно разгуливает по Хэмпстеду, скрывая под знакомой маской то же чудовищное обличье?

"Дайте мне передохнуть", – так мог бы сказать Табби, и я не осуждаю его за это. Особенно после того, как я сказал ему и Пэтси, что все мы – и Ричард Альби тоже, – возможно, лишь увеличиваем силы зла, собравшись вместе в Гринбанке. И то, что Гидеон Винтер был лишь частью того безумия, которое надвигалось на всех. "Проснись, – вот что я должен был сказать тогда, – проснись, засоня!" Но тогда я этого еще не знал.

ГЛАВА VII

ДРАКОН И ЗЕРКАЛО

1

Вскоре после того, как Грем Вильямс наконец-то высказал свои соображения Пэтси Макклауд и Табби Смитфилду, примерно в то же время, когда доктор Ван Хорн копался в антикварном магазине округа Патчин, подбирая зеркало нужного размера, чтобы повесить его на стене, которую он для этого расчистил, Пэт Доббин наконец решился пойти к врачу, потому что у него на плечах, груди и руках появились белые пятнышки. Это был вторник, 3 июня. Доббин все еще не мог поверить, что пятнышки означают нечто по-настоящему серьезное. Он, разумеется, и не воображал, что это какой-то тип заболевания. Он пошел к доктору просто потому, что не хотел, чтобы эти белые пятнышки проступили у него и на лице.

В этом отношении врач Доббина не слишком обнадежил его. Он не дал никакого тюбика с мазью и не сказал: "Протирайте эти места дважды в день, и все пройдет", – а очень тщательно исследовал пятнышки и задал кучу вопросов о том, как они возникли да как быстро распространяются. Он полистал справочник кожных заболеваний и не нашел там ничего подобного. Он делал все – разве что в затылке не чесал. И вместо мази выдал направление в Йельский медицинский центр в Нью-Хейвене.

Доббин отправился в медицинский центр двумя днями позже, все еще думая, что его дорогостоящий доктор не смог найти причины его в общем-то простого, как он думал, заболевания. Поставив свою машину на стоянку и зашагав по широким современным коридорам центра, он все еще чувствовал себя здоровым, жизнерадостным человеком. Он знал, что на три дня его тут задержат, но рассматривал это как род увлекательного отдыха – он привез с собой карандаши и блокнот для зарисовок, надеясь здесь немного поработать.

В первое же утро у него забрали всю одежду и мыли, скребли, кололи, царапали, проводя серию проб на аллергию; его отправили на рентген и прицепили кучей проволочек к каким-то аппаратам, из которых он узнал лишь несколько.

Доктора заходили в комнату в таком количестве, что он не успевал запомнить их имена. Казалось, что они получают наслаждение от состояния его кожи, не то что он сам. Один из врачей сказал, что каждый кусочек съеденной им пищи взвешен и обмерян, а другой, который выглядел так, словно только-только вышел из колледжа, сказал, что он будет исследовать его выделения, и не велел пользоваться туалетом в палате. Белое вещество, покрывавшее его руки, соскреб какой-то тип в бутылочных темных очках и с волосами до плеч, перевязанными ленточкой.

На второй день пребывания в больнице Доббин больше не чувствовал себя здоровым. Он узнал, что у него неявно выраженная аллергия на некоторые сорта пыльцы, некоторые сорта трубочного табака, кошачью шерсть и крахмал. Даже те участки кожи, которые не были поражены сыпью, воспалились и покрылись синяками от всех этих процедур. У него было высокое давление и высокий уровень холестерина, пониженное количество эритроцитов и истощение запасов витамина В. Один из позвонков в нижней части спины был расположен слишком близко к другому позвонку, так что ему предрекали проблемы с радикулитом; у него был вялотекущий синусит и небольшой шум в сердце. Печень у него также была не в порядке. В довершение всего врач сказал ему, что в ближайшие пять лет у него, скорее всего, образуются камни в мочевом пузыре.

Врачи любили его за карикатуры и медсестры – тоже. Он настолько смирился с обстановкой, что весь день смотрел телевизор, ел и пил все, что они ему давали, и пользовался уткой.

Он ответил на сотни миллионов вопросов насчет образа жизни и привычек. Он перечислил все места, где побывал за последнее десятилетие, всех своих живущих родственников, все, что он пил, всех своих сексуальных партнерш. Он боялся, что ответы на последний вопрос слегка встряхнут госпиталь – Нью-Хейвен был не так уж далеко от Хэмпстеда.

На пятый день Доббин заметил появление сыпи на лице: крохотную белую точку в углу рта.

На шестой, и предпоследний, день старший врач зашел в его палату и сел в кресло у постели. К этому времени Доббин, разумеется, уже знал его имя: доктор Чейни. Он нарисовал полдюжины очень забавных карикатур на него – лицо у врача было худым и длинным, а шея тонкой, как у жирафа.