Кризис - Александр Торин

– Это потом, через пару месяцев, компания, в которой я после тюрьмы работал, в гору пошла. Акции, опции, туда-сюда, ты себе даже не представляешь. Ладно, бери… – Андрей с некоторым сожалением посмотрел на чек.

– Спаси тебя Бог, мерзавца! – Эмоции прорвались наружу, и, схватив Андрея за плечо, я зарыдал, прижав его к своей груди. – Ты мой ангел-хранитель. Благодаря твоим аферам, я обрел новую жизнь, еще не знаю какую, но мне почему-то верится, что она будет светлой, осмысленной…

– Только не раскачивай меня, пожалуйста, – Андрей поморщился. – Извини, нехорошо мне после вчерашнего… Особенно, когда ты про осмысленность нести начинаешь. С души воротит…

Гости мои исчезли, во избежание излишних переживаний я выключил телефон. Все! Я умер. Меня нет! К тому же, я сказочно разбогател. Всего за одну ночь… И безо всяких летающих тарелок, мафиозных структур, новых русских, сушеных осьминогов… Мне теперь не страшны даже мои преследователи, в конце концов, я отдам им эти проклятые деньги и забуду обо всем этом кошмаре.

Впервые за много месяцев я вдруг почувствовал себя спокойным и уверенным. Бытие определяет сознание, правы были длиннобородые дедушки Маркс и Энгельс. Когда у собаки сосиска в желудке… И я блаженно заснул, улыбаясь неизвестно кому.

– Проснись, проснись же ты, ведешь себя как ребенок, честное слово!

– Кто здесь, – я вздрогнул, и, увидев бабушку, облегченно потянулся. – Ах, это опять ты. Обязательно надо было меня разбудить, в кои веки собрался выспаться, облетел вокруг земного шарика, чуть не сошел с ума…

– Подумаешь, – бабушка презрительно скривила губы. – Нашел чем бахвалиться. Полетал бы ты так, как мне иногда приходится…

– Все относительно. А я все-таки рад тебя видеть. К тому же, я горд собой, можно я все-таки похвастаюсь?

– Типичное проявление нарциссизма. – Бабушка поджала губы.

– Да будет тебе. Ты хотя бы знаешь, в каких переплетах я побывал?

– Знаю. Но должна расстроить тебя. Все только начинается.

– Час от часу не легче! – Я приподнялся на кровати. – Послушай, не надо вот этих мрачных прогнозов, я их ненавижу.

– Устала я. – Бабушка присела на кровать. – Ну и жара у вас, как вы только выдерживаете?

– Послушай, только не обижайся, я ужасно хочу спать.

– Нет уж, выслушай меня! Я не так часто с тобой вижусь. Ты совершенно неприспособлен к этой жизни!

– Ни хрена себе! – Я возмутился. – Я получал в полтора, а то и в два раза больше окружающих. Книжку написал, тысячу экземпляров раскупили за два месяца, этого что, мало? Да я сейчас с долгами расплачусь! Найду новую работу, и…

– Материалист несчастный! Книжку он написал… Работу он найдет… Думаешь, лучше будет?

– Сомневаюсь, – мрачно согласился я.

– И потом, неприспособленность к стране, к нравам, к эпохе – она в душе. А душу ничем не изменишь. Не место тебе здесь.

– Бред какой-то. Я такой же, как и все остальные. А если даже и нет, ну и что? Прожил же тридцать с лишним лет, чего тут расстраиваться. И деваться мне некуда, – Я зевнул. – Да ну эти разговоры на фиг, лучше расскажи о себе… Куда ты там летаешь… – Все попыло у меня перед глазами.

Утро, клочья тумана… А я все-таки выспался, ночная беседа с духами – сущая чепуха по сравнению с приступами тропической лихорадки. Как же все-таки прекрасна жизнь! Сопя, я начал выписывать чеки. Ах, сладострастная расплата с кредиторами… Я отнес толстую пачку конвертов к почтовому ящику, впервые за много месяцев вдохнул свободно и ощутил прелесть существования. Хотелось есть, наконец-то я могу не экономить… И не бояться…

Но что это? У торца здания стоял припаркованный «Кадиллак» черного цвета. На таких машинах ездят нефтяные миллионеры из Техаса, или древние старушки, обладающие солидным cостоянием. Нет, ни те, ни другие в нем не сидели. Из «Кадиллака» на меня пристально смотрели два русских мужика.

Я до сих пор удивляюсь: что уж такого особенного в нас, почему выходцев из России любой национальной принадлежности можно безошибочно определить в любой толпе? Первое время я думал, что дело в одежде. Рубашечка с надписью «Москва» на нагрудном кармане, стоптанные туфли. Нет, прошло уже много лет, и бывшие обитатели империи давно одеты во все импортное, начиная с нижнего белья, и заканчивая верхним.

Может быть, дело в испуганном выражении лица, вжатой в плечи шее, облысевшей голове? В прическе? Нет, скорее всего, дело в глазах, вернее во взгляде. В движениях рук. В закатанных рукавах. В форме плеч. В мешках под глазами. Одним словом – мистика…

И почему, собственно, я должен отдавать им деньги? Господи, как я устал бояться. Ты же меня понимаешь. Бодрые, розовощекие римляне схватили тебя, заломив руки за спину. Неужели ты сам еще веришь в эти нелепые проповеди? Если тебя ударили по щеке, подставь другую… Папа был другим, он не прощал врагам ничего, и правильно делал. И я не прощу. Око за око, зуб за зуб!

Ну что же, включаем систему охраны, кладем рядом револьвер.

Раздухарился, тоже мне, как петух перед наседками. Что это за воинственность на меня нашла? Господи, кого хочешь покарать – лишаешь разума. Я просто отдам им деньги, вот и все… И сладкие мечты уже окутали сознание, но телефон все-таки зазвонил.

– Ну чего, приехал наконец? – Я сразу узнал этот голос. – Мы тут тебя уже обыскались. Нехорошо, нехорошо. Предупреждать надо.

– Да, я извиняюсь, срочная и длительная командировка. Ничего не поделаешь.

– Значит, слушай сюда. С тебя триста тысяч.

– Сколько? – я почувствовал, что не могу проглотить слюну, и вообще нахожусь в состоянии гадкого оцепенения, как во сне. А может быть, это сон? Я ущипнул себя за руку. Нет, не похоже. Не мог же мой вклад в копилку криминальных структур возрасти в десять раз? Такого уровня инфляции я не ожидал.

– А какого хрена ты удивляешься? Вы же с дружком своим целый миллион с азиатов слупили, что, думали не докопаемся? А мы все знаем. И ведь еще скрыть хотели, говнюки, да за одно это надо вас порешить, чтобы другим неповадно было.

– Да не было у меня никаких денег, клянусь!

– Все так говорят. А потом, когда к стенке прижмешь, под лезвием такие поэмы рассказывают… Короче, где твой дружок?

– Я про Макса ничего не знаю, клянусь, не видел его уже несколько месяцев.

– Вывернись наизнанку и найди его, тогда мы от тебя отстанем. Или деньги возвращай, а не то тебе крышка. На этот раз окончательная. За такую сумму, сам понимаешь…

– А как насчет тридцати тысяч? Их я могу отдать, хоть сейчас, только оставьте меня в покое. – Я сам себе стал противен.

– Чего ты там несешь? Да, видимо придется нам с тобой как-нибудь поговорить по-интимному, с глазу на глаз… – мой собеседник хрипло усмехнулся. – А то ты, парень, ни хера не соображаешь. То у тебя тридцати штук нет, то ты их хоть сейчас отдать готов. Наследство получил, что ли?

– Да нет, должок вернули, – я ощутил приступ ненависти к самому себе, лебезящему перед этими подонками. Не стану же я им рассказывать про книжку, Андрея Бородина, Тетрис и Санта Клауса, все равно ведь не поверят.

– Ну, точно, мозги крутишь. У меня на такие штучки-дрючки чутье. А может ты и про Макса чего знаешь, только нам рассказать не хочешь? Мы к тебе наведаемся, с пристрастием. Только не дергайся, и не вздумай в полицию обращаться, или из дома выходить…

Господи, как же ты жестоко посмеялся надо мной. Несколько часов призрачного счастья после месяцев кошмара, и опять этот холодный ужас. За что? Ну скажи, за что? Ну сделай что-нибудь, ударь молнией, яви знамение, черт тебя возьми!

Молчишь… Тебя все-таки нет, я знаю, просто провидение играет со мной в кошки-мышки. Ну тогда хоть кто-нибудь, помогите мне! Я выжил, победил судьбу, расплатился с долгами, написал книжку. Я всего пару часов назад был счастлив, и даже гордился собой. Наивный осел!

Нет, просто так я не уйду. Мои системы охраны находятся в состоянии полной боевой готовности. Они этого не ожидают, что поделать, устроим браткам-товарищам небольшой сюрприз. Еще немного, еще чуть-чуть. Я знаю, они ждут, когда я засну. Это – когда я погашу лампочку, бьющую мне в глаза, окно мое прекрасно видно с улицы. Сегодня мой интеллект – моя последняя надежда. Я умнее их, наверняка они даже не подозревают, что их ожидает.

Ну что же, вставим в револьвер шестую пулю. Я обычно боялся это делать, опасаясь самопроизвольного пулеизвержения. А теперь я немного полежу с открытыми глазами. На маленьком мониторе светится холл, как разумна эта бездарная архитектурная конструкция – никак, кроме как на лифте они на мой этаж не доберутся. А это означает, что я их увижу, и у меня в запасе будет еще секунд тридцать.

С улицы тянуло прохладой и влажной зеленью. Такого густого тумана я не видел уже много лет. Он заползал клочьями с балкона, стелился по полу, окутывал кровать.

Я вздрогнул. Свет, белый, неестественного серебряного оттенка, разливался по стенам моей комнатки. Белая стена вибрировала, а за ней, около кухни, светился прозрачный сгусток. Со мной бывало такое в детстве, когда снится сон, и обои, подсвеченные утренними лучами солнца, и запыленная репродукция «Березовой рощи» Куинджи, вдруг становятся живыми. Призрачные тени, в которых неожиданно узнаешь соседей, или просто случайно встреченных на улице людей, движутся по поверхности, постепенно становятся объемными, возвращаются домой с работы, ужинают за длинным деревянным столом в коммунальной кухне, ссорятся в квартирах… А вот и мои друзья, мы катаемся на велосипедах и ловим золотых карасей в пруду. Все, что не сбылось в жизни всегда получалось в этой ожившей, обклеенной ободранными обоями стенке, на пожелтевшей от времени репродукции… Мне тогда так хотелось перенестись в эту придуманную страну, но сон всегда отступал в самый неподходящий момент…